Рыбки в пятнах света

– Позволь! Хоть одним глазом. Я ничего говорить не буду. Может, я больше никогда ее не увижу. Поэтому прошу: дай на нее взглянуть.

– Это… – запнулся он и отвел глаза.

«Не хватало мне еще раз потерять родного человека».

Я вижу в них замешательство и чувствую потрясение. Его нерешительность свидетельствует о том, что мать совсем плоха.

– Ну пожалуйста.

Я пододвигаюсь к нему, но он молчит.

Глава 17

Увидев лицо Аки, я очень пожалел, что не сумел удержать язык за зубами.

Идиот!

Испугался, что тот человек, возможно, погиб из-за моей неосторожности, вот и размяк, разболтался.

Рассказывать ей о маме я вообще не собирался.

Мама не хотела видеть Аки, потому что глубоко раскаивалась в том, как поступила с ней. Таким образом она заявляла о своей ответственности за то, что сделала с дочерью. Она была беспощадна к себе.

Я думаю, Аки это понимала, поэтому ни разу не выразила желания повидаться с мамой. Кроме того, она переживала и за своих приемных родителей. Какой смысл встречаться с родившей тебя матерью, если все равно уже ничего не исправишь? Только мучать себя лишний раз. Предположим, они бы встретились. Что бы возникло у Аки в голове? Человек есть человек. Появились бы всякие ненужные мысли. О потерянных годах, о том, как бы все могло быть, если бы… Так что для душевного спокойствия обеих лучше было бы не видеться.

Но я трус. Вот гляжу на Аки и сам себе противен.

Если человек может быть бессердечным до конца, это логично. В этом есть смысл, но есть и определенная слабость. Я не в состоянии держать все в себе, стараюсь до последней минуты, но в конце все-таки даю слабину. Когда до решающего момента остается совсем немного, перекладываю решение на других. Вот такой я тип.

И в том, что мы с Аки пришли к этому дню, тоже моя вина. Тайком я пытался найти повод, чтобы подвести черту под жизнью, которую мы вели, да так, чтобы в конечном итоге не оказаться свиньей. И она мне этот повод предоставила. И получилась, что соскочить захотел я, а виновата вроде она.

Я подтолкнул ее к тому, чтобы она выдавила из себя решающие слова, а потом поставила точку на проведенных вместе днях, решив обратиться в бегство.

Но еще болезненнее – понимание того, что отвращение, которое я к себе испытываю, – это не более чем попытка создать себе алиби. Во мне сидит расчетливость. Именно эта часть моего «я» решает, что я должен внушать себе отвращение, поэтому я делаю вид, что живу с этим чувством. Лишь делаю вид, и это приносит облегчение, позволяя оправдать себя в глазах других людей.

На самом деле я не испытываю ни вины, ни неприязни к себе.

Я ничего не испытываю. Да, вообще ничего, кажется.

Скажу больше: я не чувствую вины даже за то, что тот человек, возможно, погиб по моей вине. Только шок.

* * *

Я уже смирился с тем, что мамы скоро не будет.

Если бы она попала в больницу впервые, шок для меня был бы сильнее, но с ней случился уже второй удар, и я смирился с неизбежностью.

На наше счастье, отец оказался докой в домашних делах и справлялся с ними без труда. Среди людей его поколения такие встречаются редко. Он навещал маму в больнице, делал все по дому. Короче, помощь от него была огромная.

Мы оба в душе понимали, что мама домой не вернется, но, конечно, не говорили об этом. Мама тоже наверняка это чувствовала, но при этом не показывала ни тревоги, ни страха.

Она очень спала с лица и все время пребывала в полудреме, но иногда просыпалась, и мы разговаривали. В эти минуты ее глаза полны такого покоя и умиротворения, что даже страшно становится.

Я спросил: может, она хочет кого-то видеть?

Так разговаривают с родным человеком, когда знают, что ему уже немного осталось. Время, чтобы утешать и подбадривать, прошло, и надо было многое обсудить с мамой, пока она в сознании.

– Нет, – не задумываясь ответила она.

Я внимательно посмотрел на нее, стараясь понять ее истинные намерения, но так и не смог ничего прочитать в ее глазах.

– Хорошо, я понял, – кивнул я, хотя все еще колебался. Было всего одно имя, о котором я должен был спросить.

– А Тиаки? – спросил я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно.

Мама медленно покачала головой из стороны в сторону и проговорила твердо:

– Не говори ей об этом.

Об этом? Что она имела в виду? То, что она в больнице, что времени остается мало, или…

Я хотел спросить ее, но так и не смог ничего сказать.

Выражение маминого лица совершенно не изменилось при упоминании Тиаки. Какое-то время она смотрела в потолок и потом вдруг сказала:

– Я перед вами виновата. Я плохо поступила.

Ясно, что она имела в виду и меня, и Тиаки, но что она понимала под словом «плохо»?

– Почему? Что плохого ты сделала?

Я старался, чтобы голос не выдавал мой интерес. Чувствовал, что, если я перегну палку, добиваясь ответа, мама закроется и больше ни слова не произнесет на эту тему.

– Я никогда не думала, что случай вас сведет. Она…

Тут я невольно наклонился к ней ближе, потому что она как бы разговаривала сама с собой и ее было плохо слышно. Но этого оказалось достаточно.

Мама остановилась, взглянула на меня и сказала:

– Не говори Тиаки. Подожди, пока все кончится.