Счастливый предатель. Необыкновенная история Джорджа Блейка: ложь, шпионаж и побег в Россию

Он ответил по-голландски: «Ik heb spijt van alles». Буквально это означает: «Я сожалею обо всем». Но в контексте всей нашей беседы в тот день я сомневаюсь, что Блейк имел в виду именно это. До этого он уже говорил, что не сожалеет о своем сотрудничестве с СССР. Полагаю, он подразумевал скорее: «Ik heb spijt van van alles». После неуклюжей вставки второго предлога van смысл фразы меняется, и теперь она значит: «О чем я только не сожалею». И именно это, полагаю, и имел Блейк в виду, потому что продолжил он свою мысль так: «Я сожалею о страданиях, которые так или иначе причинил людям, в том числе и в моем окружении, ведь я, разумеется, не хотел этого делать, но ведь я… тут уж ничего больше не поделаешь».

Я: Вы до сих пор часто об этом размышляете?

Блейк: Да, я только и делаю, что размышляю. Старики вроде меня вечно о чем-нибудь размышляют, а потом ты мысленно переживаешь все это снова и видишь все эти образы прошлого, а еще мне часто снятся сны о полиции и всяком таком, но…хм… в общем, вот так.

Я: Вы видите образы прошлого. Какие именно?

Блейк [смеется]: Я прокручиваю в голове все прошлое. Скажем, начиная с [пищевой] фабрики Calvé Delft в Роттердаме до своей жизни здесь за последние пять лет.

Я: У вас есть травмы?

Блейк: Что вы имеете в виду?

Я: Ну, травма — это то, что не дает вам покоя, то, с чем трудно смириться.

Блейк: Нет, ничего подобного у меня нет. Я всем доволен и понимаю, что за всю жизнь мне довелось испытать огромное количество geluk [голландское слово, обозначающее одновременно «удачу» и «счастье»].

Я: Вы и правда кажетесь счастливым человеком, тут не поспоришь.

Блейк: Да, ха-ха-ха! Да[504].

Может, он и правда так радовался жизни, как это казалось, или, может, жизнь приучила его загонять страх поглубже. С 1940-го по 1961 год Блейк почти все время ходил по лезвию ножа. В МИ-6, в Уормвуд-Скрабс и в Советском Союзе даже в периоды относительного затишья он вряд ли видел толерантное отношение к страху или посттравматическому стрессовому расстройству и научился сносить все с привычно натянутой улыбкой.

И тем не менее вопреки всему он не был хладнокровен. Пока мы, отмахиваясь от комаров, беседовали в саду, Блейк стал размышлять о Петре Великом:

Блейк: То, что он взялся модернизировать страну насильственными методами, не думаю, что это было очень… я не люблю насилие. Мне кажется, насилие порождает лишь насилие в ответ, и это превращается в бесконечный цикл…

Я: Но неужели вы ни разу не применяли насилие за свою…

Блейк: За свою жизнь? Нет, никогда. Вы имеете в виду физическое насилие?

Я: Вы ни разу ни в кого не стреляли?

Блейк: Нет. Ни разу не было повода [смеется]. У меня никогда не было оружия. У меня есть газовый пистолет, но это для самообороны в случае необходимости, если угодно. А вообще, честно говоря, у меня никогда не возникало необходимости применять насилие. Я всегда старался его избежать. Я никогда не ставил себя в положение, где… эхм… насилие было бы неизбежно[505].

По-моему, он говорил искренне. Блейк, воспитанный в мирной голландской политической традиции, по своей природе был миролюбив. Он избегал даже вербальной агрессии — как я выяснил в ходе нашей беседы, он умело и дружелюбно от нее уворачивался. Никто из его знакомых, похоже, не помнил, чтобы хоть раз с ним ссорился.

Джеральд Ламарк, один из товарищей Блейка по Уормвуд-Скрабс, бывший армейский офицер, человек правых взглядов и убийца, ставший тюремным библиотекарем, писал под своим творческим псевдонимом Зенон: «Его отвращало все, что было сопряжено с физическим насилием»[506]. Именно поэтому Блейку пришлось выдумать себе иллюзию, будто агенты, которых он выдал, остались невредимы. Он сознательно отгораживался от правды.

Глава 11. Шпионаж, мячи и ракетки

Все эти предательства и смерти, возможно, были совершенно напрасны. И так возникает главный вопрос о шпионаже: в чем его польза?

Считается, что двое из кембриджских шпионов, Джон Кернкросс и Дональд Маклин, помогли изменить ход истории. Кернкросс, «пятый» в кембриджской агентуре, возможно, обеспечил Красной армии победу в битве за Курск, крупнейшем танковом сражении в истории. С 1942 по 1943 год, работая в британском центре дешифровки Блетчли-парк, он передавал КГБ секретные британские расшифровки немецких сообщений. Благодаря этому советская сторона узнала о броне новых немецких танков «Тигр»; Красная армия переместила свои полки, получив подтверждение, что немцы обнаружили их позиции; было также раскрыто местоположение эскадронов люфтваффе, что позволило СССР уничтожить около 500 немецких самолетов перед сражением[507].