Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

И таким образом он, муж мой, продолжая прошение свое, доносит Сенату все свои показании без ызъятия ложно: во 1-х, говорит он, якобы я сама от него отошла, но самое произхождение сего дела, как всему обществу известное и гласное, свидетельствует то, что то он меня оставил, а паче тем, когда написал такое жесточайшее письмо к дворецкому своему убить меня до смерти, но я уже принуждена была сохранить жизнь свою от такова человека (от котораго как ис поданнаго доношения в Военную коллегию от отца его видимо то), что и родной его отец жизнь свою сохранял от него, а потому и я принуждена была, видя себя близ самой смерти, из опаснаго для меня места, из загороднаго дома его, в глуши состоявшего, выехать. Да и нет того, хто б, имея способ сохранить себя от смерти, и не употребил бы их в пользу свою. Притом же выехала я з дозволения губернаторскаго для сохранения только жизни моей при данном мне частном приставе, а не для того, чтоб жить с ним розно, и процесса сего на свет выводить не хотела, если б он меня к тому таковою обидою, что вовсе бросил, не довел бы. Следовательно, таковой нечаянной переезд мой из одного дому в другой, да и в тот самой, в котором я с ним, мужем моим, всякую зиму обще живала, да и прозьба моя на людей его в такой их дерзости, естли б он не был сам с людьми его на смерть мою учасником, не может быть для него достаточною причиною, чтоб муж[у] жену бросить, за то, что я спасла жизнь свою и просила на людей его тогда, когда оне хотели убить меня до смерти. Следовательно, надлежало бы ему самому за такое злодеяние людей своих наказать, а не мне то в винность причитать, что я на них просила. Но он, вместо того, чтоб сожалеть обо мне, как об законной своей жене, поступил па совету Несвицкой напротив и еще жесточае смерти самой наказал он меня после уже того процесса, зделанного людьми его к моему убивству, вовсе уже меня бросил, чем самым и ненависть уже он свою ко мне явно открыл. И то самое намерение его, что он хотел убить меня до смерти, явно же тем случаем изобличил. И кроме того уже письмо, которое Годен сокрыл, но само по себе обличило его в том сущим виновником то деяние его, что он, поехавши в деревню, простился со мною при посторонних людях порядочно, о чем и сам он в прошении своем Сенату доносит, что он оставил меня при отъезде своем не только не брошеную от него, но якобы ищо во всем доме его полновластною, так чтоб будто бы он и не имел намерения своего со мною розно жить. Стало, что я ничем пред ним и виновною тогда не была. Но какой же его резон к тому победил, возвратяся из деревни, не видавшися со мною, не получа никаких досад, вовсе меня бросить? Пусть бы от людей его вышло то, что и не хотели меня убить до смерти, но он какой же имел резон в самое ж то время навсегда меня оставить, как не за то самое злобяся, что я осталася живою? Да и сам уже он сию вину свою почитает за недостаточное доказательство, что не имел резону так со мною тогда поступить и бросить меня безвинно и столь ругательно, хуже своей матресы. И для того он поданным Сенату прошением своим, не входя еще в законной суд со мною, от того поступка своего отрекся, будто бы не он меня бросил, потому что не может доказать моей винности и пороков, чтоб должно было ему меня бросить, как непотребную жену. При всем же том сколько он разобидел меня и сам, бросивши, да меня же еще больше тем обижает, что клевещет, якобы я его добровольно оставила, но вместо того не только, чтоб добровольно отойтить от него, всякое мучение, покуль жизни бы мочи достало, на то согласилась бы от него переносить для бедных детей моих и с ними бы не для чего на свете не расталася. И точно то могу доказать знатным свидетельством, что он меня бросил, а за что, о том он пред судом законным должен будет доказать самым делом, а не словестно и не на бумаге только одной. Для того он и отрекается от того, якобы не он меня бросил, видя сам сию вину свою, что тот его обиднейший со мною поступок зделался того безчеловечия со мною обличителен, что он в самое то время меня оставил, когда люди его хотели убить меня до смерти. Следовательно, он тем самым сам себя уже доказал виновником тому, что он в том умысле с людьми своими обще был, когда с того самого времени больше жить со мною не стал, когда я от той смерти себя спасла и осталася противу воли его живою. И за то, что я переехала в московской дом, никакой не имел притчины обвинить меня и бросить, если б он любил меня, а не возненавидел бы за Несвицкую.