Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

А таковое же имею еще его же, родителя его, письмо, писанное и ему, мужу моему, в коем он уличает его пороки, проклинает его и предал вечно анафеме. А потому можно ль винить жену против такова распутнаго мужа, от которого и родители его страдали так тяшко, что и жизни они свою о печали сей безвременно сократили, как то самое доказывает то доношение и письмо от родителя его, сколь горька была их жизнь от него? Неужели же и они, родители, не внемля гласу природы, таковой процесс [с] ним произвели, если б не сам он их к тому прискорбию довел, чтоб, имевши в нем одного только у себя сына, чтоб таковое для родителя горчайшее подать на него доношение и объявить таковым недостойным человеком, как точно там значится? Я думаю, всякой себе вообразить сие может, что неприятно же и родителю его было таковой пострамленной и публичной с ним процесс производить, но по крайней мере он имел по законам над ним неограниченную власть, что родителем во всем велено на детей верить, а тем мог сокращать и усмирять его при жизни он своей. А по тому можно и то самое измерить прискорбие мое, каково же мне с ним, мужем моим, сей процесс производить, к которому он меня до того же самаго несчастия и пострамительной прозьбы на него по горчайшей моей и детей наших жизни довел, что я принуждена стала от крайности моей во оное с ним дело воитить, нимало несходно ни с желанием, ни с поведением моим. Следовательно, естли б он чувствовал хотя малое гласу природы и сожалел бы детей своих, не бросил бы, как я есть мать, при старости моей скитаться и не лишил бы их моего материнскаго призрения, каковое я к ним прилагала.

А ныне живущая в доме его Несвицкая занела мое место только в нем и в сердце его, а детям моим она моего материнскаго места никогда не займет к призрению и помилованию их, как я об их воспитании достойном старалася. А он, муж мой, ослепяся к ней любовию своей и в угодность ей детей моих до такова злова счастия довел и отнял их у меня не по любви своей к ним, которую он совсем противу их изтребил, а зделал он сие с ними несчастие для моего только об них мучительнейшаго наказания, чтоб только сей с ними разлукой меня безпрестрастно, где бы я не была, терзать и мучить мучительнейше еще тех побоев для меня, которыя я от него претерпевала, живучи с ним. А если б он любил их, то могли бы так жестоко с ними поступить, чтоб, живучи сам по сему делу в Резане, он их, бедных, нарочно из Резани тогда в Москву отвозил; в наругательство только и в сущую обиду мне бросил их одних в пустом загородном доме и подо власть ей, Несвицкой. На что же он их от меня отнял, когда быть с ними вместе не может, да и окроме того всегда живет с ними розно? Пусть бы он хотя меня и не любил, но не бросил в такое мучение и детей бы моих у меня не отнимал и ей бы, Несвицкой, в полную власть бы не отдавал, которою не только мои дети, но и сам он ей нимало не нужен, а нужно ей только его имение. От ней какова уже милосердия ожидать, когда он, родной им отец, и лишил матери, бросает безо всякого призрения плачевным и тиранским с ними поступкам и непризрением об них всех почти погубил их: меньшаго сына пятилетняго зделал больным и увечным припадочную болезнию, так что вечно и по возрасте своем ни в какую службу будет неспособен; меньшую дочь шестилетнюю также побоями Несвицкой больную, в чеходке, еще сына в прошлом году в резанской деревне семилетняго утопил было; двух старших дочерей в сущей молодости и почти еще в детских летах их по ея же, Несвицкой, ему приговору хочет роздать в замужество за таких недостойных им женихов, каких то злоба ея, Несвицкой, изобрать им то несчастие может, ибо ей, Несвицкой, не жалко и не болезно чужими детьми наругаться, губить и распределять столь плачевно судьбою их для ея ко мне отомщения. Сие вечное и безвозвратное делает она з детьми моими погубление, что я и оне вечно б оплакивали сию горчайшую их участь.