Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Но Правительствующей Сенат при всей ему онаго дела ясной ведомости и моей сущей правости, сколь я тяшко со всех сторон утеснена и разобижена, безпощадно и сколь сильно во оном деле кроют мужа моего и сообщницы его княгине Несвицкой винности и меня никак не допущают ко обличению законным правосудием тяшко зделанных ими обид моих, как при первоначальной прозьбе моей помянутой московской полицыйместер Годень приказу милостиваго обо мне от главнокомандующаго ему даннаго по силе ВЫСОЧАЙШАГО Устава благочиния 104-го и 105-го пунктов не исполнил, и должность свою волею и ведением преступил, и письмо мужа моего, столь важной документ, ко оправданию моему состоящей, явно и нагло он, Годень, сокрыл, и обиду мою столь тяшкою не только тогда не удовлетворил, но все сие несчастие, что я ныне от мужа моего во отмщение мне за ту прозьбу мою претерпеваю, вышло больше уже чрез сие самое его, Годенево, мне притеснение. А если б он то письмо не сокрыл, то бы ничего онаго с нами не вышло и муж мой не только не бросил меня, но принужденным бы нашолся, чтоб я его винности законно не произвела, оставить бы всю свою распутность и ко мне жестокость, вести себя пристойно. А равномерно уже и после того, как от резанскаго правящего должность генерала-губернатора, так и от Московскаго губернскаго правления, о чем выше от меня сказано, нимало не удовлетворена и не помилована, но при всем том Сенат не только силою правосуднейших законов ВАШИХ меня не защитил и дела оного решить законно и правильно не повелел, но и сам столько немилостиво со мною з бедствующей поступил, что при всем оном моем горчайше стесненном состоянии всякия надежды и помощи к достижению законнаго суда меня лишил. И последним его по сему делу учиненным решением в 1788-м году маия 29-го дня те свои прежде данныя к правосудию онаго дела два сенатские указа вовсе уничтожил и испровергнул, на что, хотя он закону такова не имеет, чтоб сам за собою мог в расмотрение дела своего входить и указы отменять и один другому в несогласность издавать.

Но мое несчастие столь велико, что в моем деле все возможно стало во всех местах делать, и не только сущую правду или жалоснейшее состояние наше уважить к пощаде нашей, но и законов ВАШИХ силу и действо не исполняют. Определил Сенат оным последним решением своим о перенесении онаго дела по прозьбе моей в Казань мне отказать, предая тому притчину такую, будто бы переносом она[го] дела из места в место я хочу оное дело свое продолжать. Но вместо того сам Сенат сим определением своим оное дело решил так немилостиво, что не только не продолжить его, но и вовсе совсем испровергнул, и не только казанскому или бы ему же резанскому, но ни которому уже генералу-губернатору ко исполнению тех указов решением законнаго правосудия [не] предписал, но то самое, чтоб истинности сего дела, как моя правость и мужа моего винности и гудовичевы неправильныя поступки[68] сокрылися бы. И для того оное дело мое не только от продолжения и волокиты Сенат силою законов ВАШИХ не защитил, но уже навсегда оное уничтожил и к такому безгласию привел, что теперь кроме ВЫСОКОМОНАРШАГО ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА повиления нигде правосудия изпросить мне невозможно. Да и где же уже может быть справедливость сия к бедным просителям соблюдена в других нижних присудственных местах, когда уже сам Сенат оною не сохранил ко мне бедствующей, видев из принесенной моей на господина Гудовича слезной жалобе и из собственных его рапортов, что не я продолжению онаго дела состою виновною, а господин Гудович, не дав мне суда законнаго. А если б он дал мне суд законной, давно бы сие дело решилось так, чтобы ни до Сената, ни до ВАШЕГО ВЕЛИЧЕСТВА сия бы прозьба моя не дошла. Равно также и о переводе онаго дела из Резанской губернии начел усильную прозьбу он же, Гудович, а не я, прося оное дело якобы для законнаго по нем исполнения перевесть в Москву. А я, избегая от Москвы, просила перевесть оное в Казань, а по тому и видел Сенат, что я не для продолжения времени онаго дела, а для сущей справедливости и скорейшаго решения употребила оную прозьбу мою, потому что сам Гудович производством в своей губернии отрекся от онаго дела.