Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

В Москве публично ближайшей его свойственник, двоюродной его сестры муж сенатской обер-прокурор, а градоночальнику родной племянник князь Гаврила Петрович Гагарин, полицемейстер Годень. И как они оба там могущественныя люди силою своей, то где же может справедливость моя против прозьбы их постоять в своей силе? И одно слово Гагарина всю правость мою испровергает в прах и пепел, когда и московской главнокомандующий по предписанной ему в должности в высочайшем Учреждении о губерниях 84 статьи от покровительства и правосудия мне своего отказал при всей отличной уже добродетели той, каков есть самым делом справедлив Петр Дмитриевич. И тою добродетелью Гагарин поколебал к немилостивому мне от него в том отказу к правосудию моему. Хто же к нижних уже местах их прозьбу с моей, бедствующей женщины, прозьбою поравняет? Как уже ясно и потому доказать могу, что тремя Сената в 2-го департамента указами повелено московского полицемейстера Годеня губернскому московскому правлению наистрожайше изследовать в том, что он преступил явно закон и должность свою – дворецкаго мужа моего упустил и письмо, столь важной документ, не объявя ни мне, истице, ни главнокомандующему, и во узаконенном месте его не сохранил, а отдал самоизвольно тому преступнику, котораго было повелено от гланокомандующаго наказать. Но при всем том повеление трех сенатских указов не слушают и не исполняют как губернское правление, так и господин резанской правящей должность генерала-губернатора, суда законнаго мне с мужем моим не дал и дело опять на расмотрение представил в Сенат на то самое, чтоб те указы изпровергнуть, что самое Сенат по прозьбе их, покровителей и заступников, зделал. Мудрено ль же Несвицкой с такими могущеми патронами делать сие дело так, как только она хочит, где весьма много число могущих людей сильное старание об них имеют и меня, бедствующею, и безгласно совсем для оправдания их утеснили, обнесли, обругали и везде, где лишь хочю найтить себе я отраду, там выйдет по проискам их обида, презрение, утеснение и гонение такое горше прежняго, как то самое от Гудовича по делу моему вышло.

В Сенат представление столь несправедливо, обидно и тягостно, что лутче б живою не быть на свете, нежели безвинно человеку за имение свое страдать, которое так нагло под сим покровительством, что суда мне не дают, ею, Несвицкою, у нас отнето и ограблено коварством и обманом по слабостям и по простоте мужа моего. Да и кроме имения я и дети мои ею в такое злое несчастие тяшкими обидами от нее приведены. Но при всем том происками ея нигде помощи и суда во всем том не найду, а она между тем свободно еще больше мучит и губит детей моих, а имение и достальное к себе обирает и в конец детей моих разоряет. А потому уже теперь не я с ними сие дело произвожу, а сущея кровь моя и плачевной стон несчастных детей моих к тому меня принуждает, чтоб, преклоня колена, главу и дух мой, утруждать слезным прошением моим ВАШЕ ИМПЕРАТОРСКОЕ ВЕЛИЧЕСТВО, как на те места, где я сего правосудия просила, но не дали мне онаго с ними, а равно и на него, распутнаго мужа моего, и на сию коварною и незазорною наложницу его, которая таковыми ея деяниями не есть его любовница, а сущая именно его грабительница и всему дому и состоянию нашему разорительница. Почему оное ея с мужем моим явное прелюбодеяние при таковых от ней мучениях наших последнею уже обидою себе поставляю. И иск мой почти теперь не в прелюбодействе уже их состоит, а сие я только показываю так, как бы только начальное притчиною бед наших и растроенеи жизни нашей. А прозьба моя происходит в тяшких моих от них обидах и в мотовстве для ней имения нашего, как я имею с ним общих шестерых детей, которых она онаго имения лишает, да самих их за то самое погубила, да и со мною так немилосердо поступила, приведя побоями и жестокостию меня в болезни и выгнала скитаться в самою крайность. Но всего того тягоснея – разлучили меня с ними, детьми моими, что несноснея всех моих злополучий, а лишение бы одной только любви мужа моего ко мне и персональное только бы его с нею, Несвицкою, неистовство столько не оскорбило бы меня, сколько таковая бедственная жизнь моя и детей моих, которыя уже выше сил терпения моего превзошло теперь. И вышло все сие несчастие наше от ней не по любви к нему, мужу моему, а единств[енн]о ради только имения его. Ей не муж мой нужен, а имение его нужно. И мне не [с]только потеря имения нашего прискорбна и мучительна, а сколько дети мои мне нужны. И собственное мое состояние, сколько я стражду и разругана, обнесена от них и от покровителей их, чего честь и правость моя и натуральное материнское сожеление к детем моим перенесть не может.