Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Походит ли муж мой теперь на любовника, не жалкой ли он самой человек таковыми его слабостями, котораго оная Несвицкая с семейством своим рода Чагеных обманывает и, ведя из него только шудку одну, ругается им для имения его. А не по любви она к нему сие с ним знакомство ныне продолжает, в чом бы ей можно было по человечеству сколько-нибудь извинить, а она ради интересов только своих жительствует безвыходно в доме нашем, потому что все почти уже его имение коварством и обманом своим по его слабостям и по такой ослепленной к ней любви ограбила уже она себе, на что я ясное доказательство имею. Когда он, муж мой, жил обще са мною, владея имением своим десять лет, ничего из онаго не промотал, и все его деревни были целы, а ныне без меня в два года все стали оне им проданы и заложены, а деньги он, не проча детям нашим, отдал ей, Несвицкой. Все же она оное раззорение наше с нами произвела тогда, когда выгнала совсем уже вон меня из дому моего, чтоб уже я ей ни в чом в том не препятствовала бы. И переселяся она уже явно после меня во оной дом наш жительствовать так, как в свой дом, яко настоящая хозяйка, и разорила бедных детей моих до конца и погубила безчеловечно, отнявши их у меня. И по оной ее со мною явной вражде и ссоре, ненавидя меня, всю свою злобу отмщевает на них, малолетных детях моих, как недостойным их воспитанием, так и безпредельной от нея к ним жестокости, не только она сама и дети ея, коих она своих, сведеных с ними ныне в доме нашем имеет, но и служители ее и нашего дому во угождение ей презирают и наругаются ими, детьми моими, бьют их и увечут, и во всем крайнюю нужду претерпивают – в пище, в платье и в презрение. От чего по немилосердию ее к ним таковому пятилетняго сына моего зделала вечно несчастливым, больным и увечным припадочною болезнию, таким, что он и по возрасте своем ни в какую службу будет не способен, шестилетнею дочь также побоями зделала больною в чехотке, едва только дух ея в ней на мучения ея жизни держится, семилетняго сына в прошлом году в резанской деревне от нерачения и совсем было в реке утопили, а старшего сына моего десятилетняго отдала в такой преподлой понсион, в котором также всякое крайность терпит и наук совсем почти никаких ему нет, а только по проискам ее беспрестанно мучут его и секут. Словом сказать, не только меня, и всех их несчастных детей моих злобой своей тиранит и со света гонит. Двух еще старших дочерей моих в сущей их молодости лет и почти в детстве хочит уже замуж раздать за таких недостойных людей, каких только злоба ея им по нещастию изыскать может на то, чтоб вечно их тем погубить, и я, и оне вечно бы сию злую свою участь безвозвратно оплакивали. Что же может быть для матери, произведшей их на свет, сего тягостнея и мучительнея, как видеть погибель вечное детей своих? И я, знавши все сие ее наругательства над детьми своими, сколько они от ней страждут, но не только не могу руку помощи им в том собою дать ко избавлению от гонительницы их, ниже видеть четвертой год она мне их не дает для мучения моего, чтоб не только сею печалью терзалася бы безпрестанно об них я и душа моя, но и в себе чувствии мои раздражилися и скорея бы тем прекратилася жизнь моя. Но не знаю, как Бог подкрепляет силы мои, что я могу быть до сей поры при всех моих страданиях живою и желаю охотно умереть. Хотя бы тем облехчилися мои мучении, тоска об них, но противу воли моей она, черная жизнь моя, ныне продолжается, и я при всех моих несчастиях ни от чего не умираю, зная же еще и то самое к большей моей горести, что она точно по простоте и по распутности коварством своим его, мужа моего, убитаго пороками человека, в сие несчастное состояние завела и к разорению такому и пагубе моей и детей моих и тирански со мною поступила.

До такой злобы его, мужа моего, противу меня привела и вооружила, что он, познакомясь с нею, с того времени совсем меня возненавидел, кое все наше сие страдание в большем поданном письме яснея будет видимо ВАШЕМУ ВЕЛИЧЕСТВУ, а здесь краткими только словами осмелюсь доложить, что он, муж мой, по научении ее, Несвицкой, и во угодность ей всякие мучении, жестокости, наглости и наругательства надо мною явно и публично производил и едва не повседневно меня бил по щекам, по голове, волосы на мне драл, по полу таскал, бив руками и ногами, и неоднократно требовал для сечения меня от людей своих плетей, руку и ногу преломить мне угрожал, дацкою собакою травил, слугам и служанкам своим слушаться меня запретил, велел им всем мною ругаться, досаждать, грубить и невежничать. И все сии мучении претерпела я в точности от него, и пять месецов содержал он меня в загородном своем доме как невольницу под караулом у людей своих, не выпущая меня никуда, ниже ко мне никого не пущал, и родным не только видеть меня и проведать было невозможно. А естли кого и пустит ис посторонних, тогда ругает меня при них и угрожает всяким мучением к наказанию моему.