Семейная драма XVIII столетия. Дело Александры Воейковой

Но все сие мучение согласилася бы я, доколе жизни моей ни достало, претерпевать и переносить для бедных детей моих, только бы их не отдали в руки Несвицкой княгине, если б только он меня не бросил сильно и с ними бы бедными разлучил. И таковое гонение в сие время и ненависть от него претерпевала, каковаго, проживши с ним шеснатцать лет, уже и не ожидала при старости своей. Описать, ВЕЛИКАЯ МОНАРХИНЯ, сего жестокостей и моего несчастия на сей бумаге не могу, сколько я сего мучительнаго состояния в то время от них претерпела, чему большею притчиною состоит она, Несвицкая, нежели муж мой, следуя во всем том по сущей простоте, пьянству и распутности, а паче по страсной и ослепленной к ней любви своей, воле и приказам ея, так что она наконец к такой жестокости и к злодеянию против меня привела, что он по общей с нею стачке согласился ея прихотям и в том, поехавши в деревню и заехав к ней на прощанье из дому, от ней людем своим дал[103] письменной приказ убить меня до смерти под видом тем, что в небытность его в Москве сие злодеяние их на щот им не отнесется, а выйдет сей случай якобы от пьянства и дерзости людей его, а оне после того будут жить спокойно. Что и действительно по воле его людьми его было то и произведено, но провидение божие спасло меня от того, о чем я тогда же объявила в съезжем дворе и от главнокомандующего графа Якова Александровича Брюса просила законнаго защищения, дабы пове[ле]л сие дело изследовать. И он весьма милостивою дал резолюцию по силе Устава благочиния 104-го и 105-го пунктов тогда же на месте изследовать московскому полицемейстеру Годеню и дворецкаго мужа моего взять под стражу и письмо от него, чтоб важной документ ко оправданию моему отобрать и хранить по законам. Но к несчастию моему его сиятельство тогда же уехал из Москвы на два месеца в отпуск в свои деревни, а Годеня Несвицкая преклонила к своему удовлетворению, что ему весьма удобно было тогда чрез то так и зделать. Слугу, котораго взял он под стражу, и, привезя в дом наш нарочно в такое время, когда меня дома не было, и вместо наказания дал ему под видом побега сам к тому укрывательству свободной случай, и про письма сказал, что оное якобы было неважнаго содержания, то он тогда же дворецкому то и возвратил, и как де он бежал, то и письмо с собою то унес.

А оне, муж мой и Несвицкая, чрез то избавились от того явнаго моего им изобличения, и сокрывши то письмо, состоящие на смерть мою, и зделалися яко уже оправдавшимися. И меня за то, что сие их злодеяние зделалося всему обществу знаемым и я противу воли их осталася живою, наказали оне после того уже больше еще смерти моей меня сим самым моим мучением, что он, муж мой, в то же самое время, оказав явною свою ко мне ненависть, и вовсе меня бросил в самобедственнейшее состояние и в крайнею бедность, что я, будучи от побоев его больною, скитаяся, не имею ни пристанища, ни пропитания, где бы спокойно могла остаток горесной жизни моей провесть, отнявши и ограбевши сильно у меня все имение, что я имела, сребро и бралианты, и детей всех для мучения моего у меня по ея же приказу буянством своим нагло и сильно увозом выкрал и разлучил меня с ними. А паче потому, что люди при [мне] все до единаго его собственныя обоих полов. И потому оне иныя не хотели, а другия не смели мне о том сказать и меня в том остеречь, чтоб дети мои осталися при мне, как не только в сие время я и дети наши страждем от нее, Несвицкой, но и в доме нашем от сей растройки зделался великой беспорядок, которой и до сей поры в одной мере продолжается: к людем нашим жестокая тирания, один другова из выслуги у него не винно ему обносят, бутто б они моей стороны. И он всему тому верит и без милосердия их сечет и мучит разным наказанием. И все бы оное деяние его давно я доказала, если б только допущена была до суда законнаго. Но как происками оной Несвицкой все почти запрошены ко утеснению моему, то и не допущают меня ко оному доказательству.