Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

В воскресенье, 15 июля, Киров отвез Сталина на Волховстрой и детально ознакомил его с работой первой в стране крупной гидроэлектростанции, а вечером проводил на вокзал. Короткие ленинградские «выходные» генсека завершились, и он возвратился в Москву. А наш герой во вторник 17 июля отписал отдыхавшей на «даче», в Кисловодске, жене: «Был у меня 2–3 дня т. Сталин. Ездил с ним на Волхов. Позавчера т. Ст[алин] уехал». Лаконично. Без подробностей. Не то что о предстоящем отпуске: «Я мог бы поехать в отпуск и 5‐го и 10‐го августа, но дело в том, что 1‐го августа начинается охота. Спутники мои… ждать меня не станут… Это значило бы пропустить самый интересный момент. Вот почему и я решил начать отпуск 1‐го августа. Едем довольно далеко. Дней на пять».

Между прочим, бюро обкома распределило отпуска среди секретарей ещё 16 мая: Чудов – с 1 июня; Стецкий – с 1 июля, Киров и Комаров – с 1 августа, Угаров – с 15 сентября. Странно, что объяснения жене Сергей Миронович дал два месяца спустя. А что касается охоты, то, да, «охота была любимым отдыхом» Кирова. Он «почти все годы проводил свой отпуск, охотясь под Ленинградом. А в майские и октябрьские праздники было уж заведено твердо: как только парад кончится, Мироныч приезжает домой, быстро переодевается, берет ружье и за город – охотиться», – вспоминал его шофер С.М. Юдин. Привычка зародилась ещё в Баку, когда, взяв любимый «виккерс», в сопровождении любимых собак Бима или Ральфа генеральный секретарь ЦК АКП уходил один или с приятелями (бывало и с Серго) на озера, в горы или на «исторический остров Вульф» «стрельнуть дуплетом в гусей, уток или кашкалдаков».

С.М. Киров и Н.П. Комаров на привале во время охоты. [РГАСПИ]

В Ленинграде мало что изменилось. «Чуть только рассветает, он уже в лес, и ходит иногда до полной темноты… всегда… на охоте бодр и весел. Терпение и настойчивость у Сергея Мироновича были прямо на удивление. Пойдет… засядет в шалаш и сидит несколько часов на одном месте. Зато… без добычи почти никогда не возвращался». Чаще всего Киров охотился в районе поселка Тайцы, километрах в тридцати юго-западнее Ленинграда, под Красным Селом. Но мог «забрести» и подальше, на Старую Ладогу или под Псков[303]

.

Эта любовь к охоте оказалась не такой уж политически безобидной. В 1926 году популярный очеркист А. Зорич (псевдоним В.Т. Локотя) написал для «Правды» фельетон «Две собачки» о псах «ответственного лица» «на юге», которое «переехало с юга на север». Фабула сатирического очерка такова: хозяин уехал из просторной квартиры с роскошной меблировкой, а жить в ней осталась «собачья пара» под присмотром няни. Жена ответлица трижды приезжала проведать любимцев. А когда один из них сдох, в апартаментах продолжал жить другой, хотя «в южном городе был жилищный кризис и люди ютились часто вшестером на квадратной сажени»… Автор фамилию хозяина собачек не назвал. Зато не скрыл их клички и имя с отчеством супруги – Ральф, Бим и Мария Львовна.

Очевидно, что фельетон бросал тень на Кирова в глазах тех, кто знал нашего героя очень близко, прежде всего в Баку и Ленинграде. В начале 1927 года Зорич «вторично перепечатал» скандальный опус в Ленинграде, в издательстве «Прибой», в своем сборнике «Министр из Геджаса», несмотря на просьбы «ряда товарищей» из ЦК не делать этого. В итоге 24 марта Сталин поднял вопрос о дискредитации Кирова в Политбюро, и после фиаско Молотова, склонявшего Зорича покаяться, Политбюро 31 марта запретило журналисту в течение года публиковаться в центральной ежедневной печати.

Кто стоял за ним? Не Бухарин ли, до 1929 года главный редактор «Правды»?! Как мы помним, заведующий ленинградским агитпропом Стецкий – его единомышленник, в 1926‐м так и не ставший членом секретариата ЛК. Не тут ли кроется причина «клеветнического и инсинуаторского» выпада, как окрестило «поступок Зорича» высшее партийное руководство страны?[304]

На курортах Киров тоже отдыхал, но реже. В те годы шутили, что «в Сочи отдыхает большинство, а в Кисловодске – оппозиция». Киров, понятно, в Сочи наведывался, но выдерживал всего несколько дней: «Здесь немыслимая жара. Ни ходить, ни играть, скажем, в городки, совершенно невозможно. У меня сгорела вся спина. Не могу прикоснуться»… Или: «Сейчас 7 час[ов] утра, а спать уже никак нельзя. Жарко. Ходить – жарко. Приходится спасаться в тени, которой очень мало…» В общем, «думаю, на днях отсюда уехать… здесь совершенно невозможная жара. Ни спать. Ни ходить… она портит все…». Немудрено, что Сергей Миронович пляжам и пальмам южных широт предпочитал леса и болота Русского Севера.