Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Между тем Бухарин во главе «Известий» символизировал курс на «потепление», отход от политики «великого перелома», постепенное возвращение к реалиям, утраченным после сворачивания НЭПа. Что планировал Сталин? Прежде чем созывать съезд, призванный реорганизовать систему управления партией, ослабить радикальную группу. В 1928 году генсек с её помощью разгромил «правых уклонистов». Теперь, наоборот, помощь «правых уклонистов» требовалась для нейтрализации сторонников «великого страха». На решающем, судьбоносном для страны съезде не должна появиться сильная оппозиция реформе, только деморализованная. Поэтому вдруг давление на крестьян стало сокращаться, вокруг заговорили о материальном стимулировании рабочего и возрождении нормального судопроизводства с нотариатом и адвокатурой. Параллельно в концертных залах и на танцевальных площадках воцарились «буржуазные» джаз и фокстрот, а в школах начали прекращать левацкие эксперименты. В умах рядовых коммунистов вновь возникали смятение и сумятица. Они опять, как в 1928 году, растерянно пытались понять, какой курс отныне правильный… Идеальное состояние для членов партии, которым вскоре на съезде предстоит голосовать против самих себя….

Советская «красная Россия» на глазах «розовела», как остроумно подметил американский журналист, и понятно, что противники запущенного Сталиным процесса не могли не отреагировать. Партийная дисциплина запрещала им атаковать вождя, но придраться и дискредитировать идеолога попробовать стоило. Вывести сталинского компаньона из игры, совершив что-нибудь в духе 1 сентября 1929 года. Разумеется, генсек предвидел подобное. Отсюда все странности тандема. Ведь бить младшего партнера надо за конкретные «программные» слова или действия. А если таковых нет. Если активность напарника заурядна.

Вот Киров регулярно посещает рабочий кабинет Сталина: в марте 1934 года пять дней подряд; в мае – четыре дня, хотя и не подряд; в июле снова три дня подряд, просиживая за столом и четыре часа, и шесть. Одно плохо: участвует в обсуждении текучки, рутины, а то и вовсе своих ленинградских проблем. Вопросы ключевые, касающиеся проводимой Сталиным «термидорианской» политики, при нём практически не поднимаются.

Как в такой ситуации по нему бить? Никак. Остается бить по Кагановичу, который в Секретариате и Политбюро продвигает на рассмотрение все ревизионистские сталинские проекты. Правда, какой смысл бить по «громоотводу»? Примечательный факт. Незадолго до XVII съезда, 8 января 1934 года, в кабинете Сталина встретились три человека: в половине четвертого вечера к Хозяину зашел Киров, а через полчаса – Каганович, после чего втроем они совещались целых два часа. Не тогда ли «троица» условилась между собой, кто какую роль исполнит после XVII партсъезда?[329]

Из журнала регистрации лиц, принятых И.В. Сталиным в 1934 г. Записи за 8 января, 28 июня и 27 июля. [РГАСПИ]

Хрущев, ссылаясь на Микояна, утверждал, что Киров «на заседаниях… ни разу ни по какому вопросу не выступал. Молчит и все». Верно, Мироныч молчал и 28 июня, и 27 июля 1934 года. В первый день Анастас Иванович находился в кабинете Сталина около трех часов из четырех, что провел в нём Киров. Во второй оба участвовали в заседании от звонка до звонка – четыре с половиной часа. Темы обсуждались самые разные – отношения с Монголией и Афганистаном, продовольственное снабжение внутри СССР, финансирование Академии наук СССР… Но если Киров из раза в раз избегал изрекать что-либо в присутствии соратников, то зачем Сталин приглашал его в кабинет?

Похоже, с одной целью: ознакомить со всеми сведениями и мнениями по той или иной проблеме, которую обговорить вдвоем можно будет позднее, тет-а-тет, без посторонних. Например, в отпуске. В августе 1934 года Киров и Сталин отдыхали вместе в Сочи, и, как наш герой писал М.С. Чудову 16‐го числа, «здесь мы большую часть дня теперь заняты делами». Какими? Точно известны три темы, которые дуэт проанализировал в курортной обстановке: конспекты учебников истории СССР и новой истории, положение о Наркомате обороны, взаимные советско-американские финансовые претензии и американский товарный кредит. Несомненно, обсуждалось и нечто ещё. И это «ещё» кого-то крайне беспокоило в Москве. Беспокойство усилилось после возвращения в середине августа из Сочи в столицу секретаря ЦК А.А. Жданова, свидетеля дружеских «посиделок» новой правящей «двойки». Спустя примерно неделю в Москве появился и Киров с замечаниями генсека – письменными и устными – относительно реорганизации Наркомата обороны.