Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

«Какие бы прочные нити не связывали людей, но, чем большее расстояние разделяет их, тем слабее чувствуется эта связь» – такими рассуждениями Сергей пытался тогда утешиться. А ещё чаще без всякой цели гулял с Марией. Провожал до дома в Лебедевском переулке или на вокзал. Оба «с трепетом» всматривались в проносящиеся мимо пролетки. Вдруг за извозчиком сидит одна из Марусиных подруг – пойдут потом между знакомыми разговоры… Сергею особенно нравилось бродить по городу «вечерком» после «хорошего дождя», не беря с собой ни зонтов, ни «других приспособлений», без которых молодая женщина иногда сильно замерзала. А её кавалер пользовался этим, чтобы тут же обнять и согреть. И Мария Львовна постепенно оттаяла, увлеклась сибиряком и влюбилась. Влюбилась не менее отчаянно, чем Н.Г….

С.М. Киров и П.Г Лучков (И.С. Моторный) в горах Кавказа. [РГАСПИ]

К служебному роману приятеля Павел Лучков отнесся на удивление хладнокровно. Ни разу не упрекнул, не заикнулся на деликатную тему. «Хранил глубокое молчание». «Мы понимали друг друга там, где друзья не поняли бы», – признавался позднее Сергей. И верно, выдержке черноморского моряка с «Георгия Победоносца» можно позавидовать. Он просто отошел в сторону. И словно ничего не было, 31 июля 1911 года вместе с Костриковым совершил восхождение на Эльбрус…[66]

Между тем в Москве Надежда Германовна заподозрила неладное. Возвращаться не рискнула, но диалог в переписке возобновила. Попросила Сергея выслать ей те номера газеты, где публиковались её переводы (нужные якобы для потенциальных работодателей), а заодно поинтересовалась, «нельзя ли ей устроиться корреспондентом в «Тереке»: надо понимать, по Московскому региону. И Костриков дрогнул, предпринял какие-то шаги, не укрывшиеся от ревнивого взора Марии Маркус. Тревога женщины возросла, когда как-то в сентябре 1911 года она обнаружила очередной конверт с заветным московским адресом. Серебренникова выражала благодарность за оказанную «маленькую услугу». Какую же?.. Однако до скандала дело не дошло: 31 августа 1911 года Кострикова арестовали…

Сибирская охранка отыскала-таки последнего «рабочего» с Апполинарьевского переулка. Трех других нашли ещё летом 1909‐го: Шпилева – в Благовещенске, Попова – в Челябинске, Решетова – в Томске. Попова и Решетова 2 марта 1910 года суд оправдал, а Шпилеву назначил ссылку на поселение. Костриков месяц ожидал этапа во Владикавказе, затем почти месяц добирался до Томска. С этапа он шлет Надежде открытку, а в Томске после первого допроса в ночь на 5 ноября спешит написать ей: «Но что с Вами? Я просил Вас написать, но Вы почему-то не пишете. Думаю, что на этот раз Вы внемлете моей просьбе и напишите о себе. Буду ждать…

Сейчас получил Ваше письмо. Весьма обрадован. Думал, что Вы забыли меня. Спасибо, большое спасибо… Пишите чаще. С.».

Сережа в тюрьме! Эта новость взволновала обеих женщин. Маркус считала, что «Она», несомненно, поедет в Томск», и собиралась опередить соперницу. Костриков, как мог, успокаивал Марусю. Во-первых, он не тот, ради кого можно «кинуться в Сибирь, очертя голову». Во-вторых, у «Н.Г.» «скверное» «материальное положение». В-третьих, «она не одна», замужняя ведь дама, на откровенное безрассудство не способна. Наконец, ехать в Томск – просто «бессмысленно». Свиданий с ним, как и во Владикавказе, все равно не дадут…

Сергей был прав. Серебренникова мчаться в Томск не думала. Однако написала ему, требуя сообщить ей все подробности «несчастья». Хотя узник в переписке с Маркус много и часто сокрушался о своей участи, сожалел о неизбежном отъезде в Сибирь, куда ему «все-таки не хочется», тем не менее эти жалобы не стоит принимать за чистую монету. Во-первых, Костриков знал, что Попова и Решетова отпустили прямо из зала суда, а значит, и его шансы на скорое освобождение велики. Да, он и не скрывал оптимизма. Например, 29 сентября уверял «Марусю»: «Весной, ну, не весной – так летом я буду снова здесь и буду говорить с тобой уже не через решетку» (накануне, 28 сентября, тюремная администрация позволила им пообщаться). Во-вторых, после освобождения обратная дорога лежала через Москву… Появлялась возможность и встретиться, и объясниться с «Н.Г.», в идеале в корне изменить всю жизнь…

На суд его привели 16 марта 1912 года. И тут, по счастью, тактика адвоката Н. Левина (полного отрицания) увенчалась успехом: пристав Ляшков не узнал в «возмужалом, прилично одетом человеке, настоящем джентльмене» того «небритого строителя в косоворотке с расстегнутым воротом», кого забирал из дома доктора Грацианова почти пять с половиной лет назад.

«Никак нет, припомнить не могу-с», – произнес свидетель, повернувшись к председателю суда. В итоге Кострикова тоже оправдали.