Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

«Киров» фигурировал, когда рассматривались внутрироссийские темы. С помощью осеннего «натиска» Сергей Миронович установил, что цензура вполне допустит вольные обсуждения отношений рабочего класса с капиталом, думского парламентаризма, системы образования, в какой-то степени национальной политики царизма и положения крестьянства. Плюс обстановки за рубежом, конечно, не задевая сильно российский дипкорпус, и обширного культурного пласта: от литературных новинок до театральных премьер.

Из дела о клевете за опубликованную в «Тереке» статью «Простота нравов», 1913 г. [РГАСПИ]

Агитировал читателя Киров ненавязчиво. Вот, рассказал вроде бы о мелочи, о городских трущобах, где живут рабочие, о высокой квартирной плате за неуютные каморки. Кто в том виноват? Если конкретного виновника нет, то вывод напрашивался сам собой: нынешняя власть! В другой раз сообщил о высокой младенческой смертности. Опять же кто виноват? Власть! Потом сравнил число школ и пивных лавок, констатировав, что лавки преобладают и процветают, в отличие от школ. Почему? Власть потворствует! Или привел удручающие проценты грамотности по Петербургу. И всем, разумеется, ясно, что и тут власть недорабатывает.

Ну и зачем нам такая власть?

Буржуазии и думским партиям, её представлявшим (кадетам, октябристам), тоже доставалось от Мироныча. В серьезных статьях он клеймил, в фельетонах высмеивал «своеобразную мораль» неуёмного личного обогащения «жрецов капитализма» и лицемерное поведение депутатов – мнимых защитников русского народа (Милюковых, Гучковых, Пуришкевичей). А параллельно описывал политические нравы в державах победившего капитализма. В той же «стране свобод», Великобритании, или в молодой, быстро развивающейся Германской империи. Намек получался прозрачный: а там-то ненамного лучше, чем у нас. Выходит, и буржуазная демократия вовсе не панацея от всех бед…

Погружаясь в культурный материал, Киров скорее отдыхал душой, чем работал. Ведь он мог часами дискутировать о «бессмертном душеведе Достоевском», сопоставлять реалиста Максима Горького с символистом Леонидом Андреевым, зачитываться «высокохудожественной» поэзией Михаила Лермонтова, иронизировать над «умственной гимнастикой господ беллетристов», то есть декадентскими стихами Зинаиды Гиппиус, Саши Черного, Андрея Белого. Прекрасное знание русской и зарубежной классики позволяли ему интересно и доходчиво знакомить читателя с творчеством и Белинского, и Льва Толстого, и Шекспира, и Гёте. Благодаря Сергею Мироновичу «Терек» готовил целые юбилейные полосы, посвященные Пушкину, Салтыкову-Щедрину, Шевченко, печатал произведения Чехова, Куприна, уделял внимание национальной литературе, в частности наследию первого осетинского поэта Косты Хетагурова. А ещё Киров регулярно писал рецензии на спектакли местной и гастролирующих трупп, разбирал игру актеров, как прославленных на всю империю (Р.Л. Адельгейма, К.А. Варламова или В.Н. Давыдова), так и известных лишь владикавказской публике (Г. Суморокова).

И так изо дня в день, из месяца в месяц Сергей Миронович старался воздействовать на умы своих читателей, исподволь, а лучше сказать, корректно пропагандируя среди них социал-демократические принципы. Насколько успешно, продемонстрирует 1917 год. Сочетал ли он легальную деятельность с подпольной? Ответ, и весьма красноречивый, находим в воспоминаниях осетинского социал-демократа Симона Такоева.

Вариант 1936 года: «Летом 1910 г. ко мне пришел знакомый железнодорожный рабочий т. Серобабов и сказал, что меня хочет видеть один товарищ-подпольщик. Он говорил о т. Кирове… было решено встретиться втроем… вечером в Пушкинском сквере. Здесь я… познакомился с т. Кировым. Он спрашивал меня, что я делаю, имею ли какую-либо связь с рабочими, веду ли в Осетии подпольную революционную работу… т. Киров сказал, что необходимо организовать работу… Условлено было, что сноситься мы будем через т. Серобабова..

Тов. Киров предупреждал меня… что я должен быть особенно осторожен… Осенью 1910 г., в одно из воскресений, была назначена массовка в лесу у Сапицкой будки. Явилось человек 15 рабочих… Тов. Киров выступил с речью. Он говорил простым, понятным для рабочих языком, с большим подъемом… Выступило ещё человека 4 рабочих. Говорили они о своих нуждах. Рабочие задавали тов. Кирову много вопросов и получали на них ясные ответы…»