Сергей Киров. Несбывшаяся надежда вождя

Без малого пять лет Сергей Миронович наслаждался относительно спокойной, благопристойной жизнью известного владикавказского журналиста, через печать внушающего обывателю Терского края социал-демократические идеи. Он явно дорожил и обретенным статусом, и атмосферой в редакции «Терека», и вошедшим в привычку размеренным распорядком каждого дня. Судя по всему, не наступи Февраль семнадцатого, Киров так бы и оставался провинциальным публицистом из компании Сергея Казарова. В конце концов, во Владикавказе Мироныч имел все, что хотел. Все, кроме любимой женщины…

Характерный факт. После 1912 года Киров оборвал старые связи и с Томском, и с Уржумом. Родные сестры потеряли его из вида и долгие годы считали брата сгинувшим на царской каторге или в вихре революции и Гражданской войны. С сестрами Глушковыми и Александром Самарцевым сложилась та же ситуация. До 1934 года они не знали ничего о своем «крестнике» и «друге». Неблагодарный родственник забыл обо всех? Нет, конечно, людей он не забыл, однако ту жизнь, приютскую, обездоленную в Уржуме, нищенскую, унизительную в Казани и даже в Томске, опасно-легкомысленную, во многом безответственную, постарался из памяти вычеркнуть или хотя бы задвинуть в самые дальние закоулки, чтобы как можно реже вспоминать о прошлых невзгодах и ошибках.

Ни в Томск, ни в Уржум после 1912 года Мироныч нисколько не стремился. Желания навестить отчий дом, семью, друзей, похоже, не возникало. Зато во Владикавказ, где бы ни находился, спешил всегда и неизменно. И, как мы увидим, ни корниловский мятеж, ни Великий Октябрь не стали основанием или предлогом для отказа или хотя бы отсрочки с возвращением в ставший ему второй родиной Терский край. Единственным городом, на который Киров мог поменять Владикавказ, была Москва. И мы знаем почему…

Часть вторая Год, изменивший судьбу

1. Великое потрясение

Об отречении Николая II Владикавказ узнал 5 марта 1917 года. Горожане встретили новость с воодушевлением. Общественность направилась к зданию городской думы, дворцу барона Штейнгеля, на углу Крепостной и Лорис-Меликовской улиц. Киров тоже пришел туда и, по свидетельству рабочего Будагова, даже выступил на импровизированном собрании. В зале заседания думы, кроме гласных (депутатов), «масса народу»: «В двадцать четыре часа порабощенная многомиллионная страна, представляющая неограниченное поприще для произвола, беззакония и самоуправства, где городской и земский начальник чувствовали себя полными фараонами, эта страна вдруг стала свободной, народ её сам своими собственными руками начал творить свою судьбу…

В двадцать четыре часа расступилось море российского произвола, так беспощадно захлестывающее своими бешеными волнами все живое, дельное, патриотическое в великом значении этого слова, зарывавшее в свои глубокие пески все жемчужины русской мысли, творчества, гения…»

Мы процитировали статью Кирова, в тот же день опубликованную в «Тереке». Если её содержание и отличается от того, что наш герой произносил перед публикой прежде, чем направиться в редакцию, то деталями, но не сутью. Чувствуется, что случилось событие для Сергея долгожданное. То, о котором он в далеком 1905 году мечтал с друзьями – братьями Кононовыми, Михаилом Поповым – и с любимой, Надей Блюмберг… Тогда оно не свершилось. Тогда армия поддержала царя. Теперь она присоединилась к народу, и режим, мешавший людям жить свободно, счастливо, пал…

Дворец Штейнгеля, резиденция городской думы во Владикавказе.

[Из открытых источников]

В охватившей его эйфории Киров вряд ли задумывался о масштабах случившегося потрясения. Отречения Николая II, перехода власти к правительству из думских лидеров добивались давно. Однако к упразднению наследственной монархии никто в России, кроме социалистов, не готовился, на такой революционный финал не рассчитывал. Да и сам товарищ Киров, верно, слабо представлял, какой будет Россия без Романовых…

Буржуазной республикой? Несомненно, так и произошло бы, возглавь буржуазия революционный процесс. Оплаченная ею всеобщая стачка, давление ближайшего окружения принудили бы императора уступить трон сыну Алексею или брату Михаилу. Причем без всякого участия армии. В точности по шаблону октября 1905 года, когда тем же способом государя прижали так, что он с крайней неохотой даровал подданным весь перечень свобод (слова, печати, собраний, шествий, совести) и законодательный парламент (Государственную думу).

Буржуазия тогда же могла добиться большего, отстранить от власти и Николая II, однако отступила, довольствуясь завоеванными свободами, правами и возможностями. Её терпение иссякло летом 1915 года, когда император сначала согласился на формирование и независимую деятельность кабинета думского большинства («прогрессивного блока»), а потом передумал, назначив себя главнокомандующим всей русской армией. А царь-главком автоматически есть и глава правительства…