Серго Орджоникидзе. Командарм советской промышленности

Шатуновская известна своими мемуарами, история которых имеет ряд особенностей. Отрывочные воспоминания (уже в преклонном возрасте) были записаны детьми и внуками. «10 февраля 1990 г. Шатуновская направила в „Известия“ письмо, где коротко и четко изложила основные неопровержимые результаты расследования и указала на главные подлоги, совершенные сталинистами. Это было последним делом ее жизни. Вскоре она умерла. Однако часть рассказов Шатуновской записывались ее дочерью Джаной Юрьевной и внуками. Эти рассказы совпадают с тем, что я сам от нее слышал и с ее письмом в „Известия“», — впоследствии писал участник диссидентского движения Г. С. Померанц[1208]. Изначально путанные и противоречивые, изданные за рубежом мемуары Шатуновской

[1209] стали в отредактированном варианте еще менее достоверными. Позднее их использовал и прокомментировал Померанц, который ранее публиковался в «Посеве»[1210]

. Отметим, что Померанц философ, исторических навыков работы с источниками у него не было, но очевидным был политический посыл, схожий с тем, которым руководствовалась Шатуновская. Померанц делал акцент на тех же очень спорных моментах в воспоминаниях Шатуновской: «Она нашла свидетелей, знавших о совещании на квартире Орджоникидзе, когда несколько членов ЦК, совесть которых вопила против голодомора крестьян, предлагали Кирову заменить Сталина (а Киров отказался, боясь, что не управится с Гитлером). Она разыскала члена Счетной комиссии XVII съезда, забытого расстрельщиками и оставшегося в живых, и узнала тайну о 292 бюллетенях, в которых вычеркнуто было имя Сталина. Она выяснила, как в Ленинград был направлен чекист Запорожец с заданием убить Кирова, как Леонида Николаева убедили взять на себя эту роль, как его трижды задерживала личная охрана Кирова — и как трижды убийце возвращали портфель и оружие. Ей удалось восстановить картину первого допроса Николаева, кричавшего, что он выполнял волю партии»[1211]. Согласно Померанцу, но без всяких ссылок на подтверждающие данные сведения источники, выявленные Шатуновской документы были впоследствии уничтожены в архиве: «Сразу же после выхода Ольги Григорьевны на пенсию (из-за ссоры с Сердюком, фактически возглавлявшим Комиссию Партконтроля КПК) в 1962 г., дело в 64 томах стали потихоньку потрошить, а после октября 1964 г. его выпотрошили до основания. Улики и справки исчезли или подменялись другими. И правда осталась только в памяти пенсионерки, связанной подпиской о неразглашении, но твердо помнившей все основные факты»

[1212]. Указанная цифра в 64 тома присутствует и в работе А. В. Антонова-Овсеенко: «64 тома документов, показаний жертв и свидетелей сталинского произвола собрала Комиссия ЦК»[1213]

. Данный экскурс в биографию Шатуновской необходим, так как многие версии о самоубийстве или убийстве Орджоникидзе, так или иначе, сводятся к ее публикациям и мемуарам.

Шатуновская в своих мемуарах «Об ушедшем веке» приводит следующую версию смерти Орджоникидзе якобы «со слов его жены Зинаиды Гавриловны»: «Как-то он с утра не встал. Орджоникидзе иногда поднимался, в нижнем белье, в кальсонах подходил к столу, что-то писал и опять ложился. Я просила его встать поесть, но он не вставал. Вечером приехал его племянник Георгий Гвахария, начальник макеевской стройки. Он предложил мне накрывать стол и, сделав это, сказать Серго об его приходе, убеждая меня, что согласно грузинским обычаям приема гостей он обязательно к нему выйдет. Я так и сделала; накрыла стол и пошла звать Григория Константиновича. А чтобы пройти в спальню, надо пройти прежде гостиную, и я подошла к выключателю зажечь свет, зажгла и не успела сделать пару шагов, как раздался выстрел. Видимо, он увидел сквозь щель в двери, что зажегся свет, понял, что сейчас будут звать… Он выстрелил себе в сердце. Я вбежала, и в эту минуту его рука с револьвером опустилась на пол. На комоде лежало его письмо, он написал все, что он думал, что он не может больше жить, не знает, что делать, — это можно только думать, потому что никто этого письма не видел…»[1214] При этом Шатуновская ссылалась и на более поздние встречи с вдовой Орджоникидзе, в том числе на подобный «ее рассказ» в присутствии Л. С. Шаумяна[1215].

Впоследствии на основании «воспоминаний различного периода» Шатуновской в подобном духе о самоубийстве и убийстве Орджоникидзе писал А. В. Антонов-Овсеенко. Первоначально в американском издании своей книги о Сталине он был относительно краток. «Малодушный сталинский нарком покончил с собой 18 февраля, за пять дней до открытия пленума, ослабив и без того робкий „фронт“ недовольных бойней»[1216]. Позднее, уже в перестройку, это издание резко увеличилось в объеме, в том числе за счет текста, посвященного Орджоникидзе и взятого из материалов Шатуновской. Очевидно, что именно в этот период окончательно сложилось преобладающее мнение в отечественной и зарубежной историографии о «самоубийстве Орджоникидзе».