Серго Орджоникидзе. Командарм советской промышленности

Однако сам Бухарин после июльского пленума решил пойти на тайные переговоры с Л. Б. Каменевым, о чем тогда не знал ни Орджоникидзе, ни другие деятели, близкие к Сталину. Поэтому данное высказывание Орджоникидзе следует оценивать с учетом неосведомленности его о действиях, казалось бы, близкого к нему в июльские дни Бухарина. Многим руководящим работникам партии и советского государства тогда это представлялось невозможным. В связи с этим можно указать на свидетельство А. И. Микояна 1928 года о замечании Сталина по поводу Бухарина, Рыкова: «Несколько позже, уже в 1928 г., меня поразил такой разговор. Не только меня, но и Орджоникидзе и Кирова. Мы были вечером на даче у Сталина в Зубалово, ужинали. Ночью возвращались обратно в город. Машина была открытая. Сталин сидел рядом с шофером, а мы с Серго и Кировым сзади на одном сиденье.

Вдруг ни с того ни с сего в присутствии шофера Сталин говорит: „Вот вы сейчас высоко цените Рыкова, Томского, Бухарина, считаете их чуть ли не незаменимыми людьми. А вскоре вместо них поставим вас, и вы лучше будете работать“.

Мы были поражены: как это может быть? Во-первых, и я, и Серго, и Киров действительно знали и искренне думали, что Рыков, Томский, Бухарин опытнее нас, лучше работают, просто у каждого было свое место.

Эта мысль потом нас не покидала. Мы ходили с Серго и Кировым и думали: что со Сталиным происходит, чего он хочет? Такое сужение руководства, почему он предполагает это сделать, зачем? Эти люди хотят со Сталиным работать. К тому же не было серьезных принципиальных разногласий. Одно дело — разногласия с Троцким. Мы жалели зараженные троцкизмом кадры, однако политическая необходимость их отстранения от руководства была ясна. Но Рыкова, Томского, Бухарина, и даже Зиновьева и Каменева мы честно не хотели отсекать»[569]. Однако Орджоникидзе в июле отсутствовал в Москве, а Микоян промолчал. При этом Сталин подозревал о мнимости политического раскаяния Бухарина, Каменева и прочих оппозиционеров… В этом он оказался прав.

Два удара по Орджоникидзе: проблемы со здоровьем и «предательство» Бухарина

В целом здоровье Орджоникидзе во второй половине июля улучшилось. Это не осталось незамеченным товарищами по Кавказу. Так, в письме Орджоникидзе от 19 июля Л. П. Берия пожелал ему «скорейшего и окончательного выздоровления». Одновременно он заявил о самых теплых чувствах к Орджоникидзе: «Серго, Ваше отношение и доверие ко мне давало и дает энергию, инициативу и уменье работать. Серго, кроме Вас, у меня нет никого, Вы для меня больше, чем отец, брат. Я Вами дышу и живу. И чтобы подвести Вас, — я не способен, я скорее пулю пущу себе в голову, чем не оправдать Вашего ко мне отношения»[570].

Сам Орджоникидзе считал, что может прервать свой продолжавшийся уже два месяца отпуск и вернуться в Москву. Однако 27 июля Сталин, Молотов и Рыков вновь отправили Орджоникидзе телеграмму, в которой говорилось: «Считаем необходимым, чтобы ты пробыл [в] Кисловодске, как рекомендуют врачи, до 12–15 августа»[571]. Очевидно, что это могло быть как проявлением заботы о здоровье близкого товарища, так и свидетельством нежелания по политическим мотивам видеть Орджоникидзе в Москве. В то время Орджоникидзе придерживался компромиссных взглядов в отношении бывших оппозиционеров из старых большевиков, что могло быть причиной подобных комбинаций.

Между тем 3 августа Д. А. Бурмин докладывал Молотову в Москву о Серго: «Три недели острых припадков нет. Тупые небольшие боли продолжаются. Температура нормальная. Моча без перемен. Самочувствие среднее»[572]. Однако и после этого в Москве считали необходимым продолжить лечение Орджоникидзе, более того — за рубежом. На заседании Политбюро от 16 августа первым обсуждался вопрос о состоянии здоровья Серго. Сообщение подготовил его друг и соратник К. Е. Ворошилов. В результате Политбюро приняло следующее решение: «Считать необходимым немедленно отправить т. Орджоникидзе за границу для лечения. Проведение практических мер с отправкой за границу поручить т. Рудзутаку»[573]. Данное решение было до него доведено.

Достаточно оперативно, к 17 августа, для Серго и его жены были изготовлены диппаспорта за подписью М. Литвинова. Орджоникидзе в своем паспорте значился как Николай Александрович Орбелиани, его жена как Зинаида Гавриловна Орбелиани. Были получены польские и германские визы, сделаны новые фотографии для них, при этом Орджоникидзе на фотографии был коротко пострижен. Подлинники этих паспортов находятся в личном архиве Орджоникидзе в РГАСПИ[574].