Шаляпин. Горький. Нижний Новгород

Ныряя в широких санях по подольским ухабам, мы добрались среди зимних сумерек до какого-то ресторана, по словам извозчиков, “первоклассного” и лучшего в городе. Здесь отвели нам отдельный кабинет, в котором мы еле уместили свои шубы, навалив их кучами одну на другую на маленьком диване и на столе; но сесть нам, семерым, было уже совершенно некуда. Тогда отвели нам второй кабинет рядом с шубами, такой же крошечный. Здесь мы и устроились, но так, что дверь в коридор пришлось оставить открытой, иначе все семеро мы не вмещались, а дверное отверстие занавесили скатертью – от любопытствующих.

Пока нам готовили чай, пока накрывали ужин, по городу уже пошел слух, что приехал Горький с писателями и что с ним – Шаляпин. И вот к вокзалу потянулись вереницы людей… А в “первоклассном” ресторане нашем происходило в это время следующее:

Только что мы устроились за занавеской и начали разговаривать, как до слуха нашего донеслось приближающееся звяканье шпор, и мимо кабинета прошло несколько пар ног, что было видно из-под скатерти, не доходившей далеко до пола. Немец наш забеспокоился: что это значит? Затем, через минуту, не выдержал и вышел в коридор, откуда вернулся взволнованный и побледневший.

– Они роются в наших шубах, – в ужасе сообщил он.

Но ему спокойно ответили, что это у нас дело обычное и что не стоит волноваться из-за пустяков: чему быть, того не миновать, как говорит пословица. А еще через несколько времени, робко приподняв нашу скатерть-занавеску, появился смущенный хозяин, кланяясь и извиняясь, с домовой книгой в руках. Он положил эту книгу на стол и просил всех нас расписаться: кто мы такие, откуда, где наши квартиры и как всех нас зовут, уверяя, что у них в городе такой порядок, чтобы приезжие писали о себе всю правду.

– Приезжий здесь один я, – вдруг заявил на это Шаляпин серьезно и строго. – А это мои гости. Такого закона нет, чтобы гостей переписывать. Давайте сюда книгу, я один распишусь в чем следует.

Не без трепета следил хозяин за словами, которые начал вписывать в его книгу Шаляпин. Увидав, наконец, что мучитель его – артист “императорских театров”, облегченно вздохнул и успокоился».

11 ноября Пешков приехал в Севастополь, на следующий день перебрался в Ялту, где встретился с А. П. Чеховым и на первое время поселился у него на даче. 19 ноября переехал в Олеиз и обосновался на даче Токмаковых «Нюра». В конце ноября Пешков о своем отъезде из Нижнего Новгорода, о том, как оказался в Подольске и как складывался дальнейший путь, рассказал в письме к В. А. Поссе:

«Из Нижнего я уехал 7-го ноября с большой помпой. Задавали мне ужины, читали адреса, делали подношения, точно артисту, а в заключение – устроили на вокзале демонстрацию с пением “Марсельезы” и всякой всячины в этом стиле. Полиция была очень смущена и благоразумно бездействовала. Проводив меня, демонстранты с вокзала отправились пешком в город, прошли по всему нижнему базару, по всей Б. Покровке, всю дорогу пели и на площади около думы говорили речи, принятые публикой очень сочувственно. Народу было около 400. По дороге в Москву я узнал, что в этом городе готовится встреча, а так как я боялся, что подобная штука преградит мне дорогу в город, – в котором мне необходимо было прожить дня три-четыре, – то и слез с поезда на станции Обираловка в расчете, что демонстранты, не дождавшись меня, – разойдутся. Поступил глупо, ибо на Рогожской поезд, в котором я ехал из Обир<аловки>, был остановлен жандармами, в мой вагон явился ротмистр Петерсон и спросил меня – куда я еду? “В Крым”. – “Нет, в Москву”. – “Т. е. в Крым через Москву”. – “Вы не имеете права ехать через Москву”. – “Это вздор, другого пути нет”. “Вы не имеете права въезда в Москву”. – “Чепуха, у меня маршрут через Москву”. – “Я уверяю вас, что не могу допустить посещения вами Москвы”. – “Каким образом сделаете вы это?” Он пожимает плечами и указывает мне на окно вагона. Смотрю – на станции масса полиции, жандармов. “Вы арестуете меня?” – “Да”. – “Ваши полномочия?” – “Я имею словесное приказание”. – “Ну что ж? Вы, конечно, арестуете меня и без приказания, если вам вздумается, но только будьте добры сообщить вашему начальству, что оно действует неумно, кроме того, что беззаконно”. Тут меня, раба божия, взяли, отвели в толпе жандармов в пустой вагон второго класса, поставили к дверям его по два стража, со мной посадили офицера и – отправили с нарочито составленным поездом в г. Подольск, не завозя в Москву. <…>

Жена в это время была отведена в трактир на Рогожской и там ожидала поезда в Москву. Сидя в трактире, она видела, как на Рогожскую пришла большая толпа демонстрантов с адресом и большим портретом Л. Толстого, предназначенным к подношению мне. Пошумев и узнав, что меня увезли куда-то, они возвратились в Москву, а вслед за тем со всех дворов высыпала масса полиции и последовала за ними. Обошлось, как и в Нижнем, без драк и арестов.