Шашечки и звезды

— Я бы не стал с ними церемониться, а без всякого суда поставил бы всех к стенке… — медленно цедя слова, с нескрываемой ненавистью в голосе заявил пожилой сержант-механик.

— Нельзя. Конвенция запрещает. Это же пленные.

— Это бандиты, а не пленные! — упорствовал тот. — А что они с нашими вытворяли? Плевать они хотели на эту твою конвенцию! Сколько наших уморили голодом, уничтожили в лагерях! Мой брат в самом начале войны попал в плен и пропал без вести.

— Это же делали фашисты, гестаповцы, эсэсовцы!

— Для меня они все одинаковы! Откуда ты знаешь, а может, и среди них, — показал он на проходящую мимо группу пленных, — скрываются гестаповцы. Откуда ты знаешь, кто из них орудовал у нас в сорок первом, сорок втором, сорок третьем… Теперь ни один из них добровольно не признается и не расскажет о себе. А тогда они считали себя властелинами жизни и смерти, могли безнаказанно творить что хотели, и даже получали за это повышение по службе и боевые награды!

— А я бы отправил их всех на самые тяжелые работы. Минировали наши поля и города — пусть разминируют. Разрушили Сталинград, Курск, Орел и многие другие города — пусть восстановят, — излагал свою точку зрения молодой лейтенант Журбенко.

— Всех в плен все равно не возьмешь. Значит, часть немцев придется отпустить. Главное, чтобы освободили самых честных и порядочных…

— А как ты узнаешь? Ведь на лбу ни у кого не написано, хороший он или плохой.

— У всех эсэсовцев вытатуирован под мышкой особый знак, — включился в разговор внимательно прислушивающийся к разговору майор Волков. — По этому знаку их можно легко отличить. Эсэсовцы, гестаповцы, офицеры будут прежде всего изолированы от всех остальных. Военные преступники предстанут перед судом и получат заслуженное наказание, а международных преступников будет судить международный суд из представителей объединенных наций. Простых солдат придется, очевидно, распустить по домам…

— А если среди них скрываются военные преступники?

— Не беспокойся, никуда они не денутся. Сообщники же их и выдадут. Конечно, может, не всех разыщем. Ну что поделаешь. Нельзя допустить, чтобы из-за одного виновного гибли сотни невиновных.

— Распустим их по домам, а они начнут готовиться к войне…

— Вряд ли. Постараемся искоренить фашизм и дать возможность возродиться в Германии прогрессивным, демократическим силам.

— А есть ли они вообще там?

— Когда-то в Германии было сильное рабочее движение, но Гитлер его разгромил. Были настоящие коммунисты, например Эрнст Тельман. Фашисты бросили их в лагеря и тюрьмы. Мы откроем двери этих тюрем и выпустим заключенных на свободу.

Дискуссия была в самом разгаре, когда со стороны командного пункта появился связной.

— Тревога! Боевая готовность номер один! Через минуту старт!

Летчики разбежались, словно потревоженная стайка воробьев, в которую кто-то неожиданно бросил камень. Быстро залезали в кабины своих машин, пристегивали ремни, включали радиосвязь с руководителем полетов. Ожидая приказа стартовать, думали о последних словах майора Волкова.

Вскоре стало известно, что советские войска вышли к Эльбе и 25 апреля встретились с частями 1-й американской армии. Противник уже не оказывал организованного сопротивления.

Возобновились дежурства на аэродроме, чаще в боевой готовности номер два. Сомнения в колебания находили выход в довольно частых и горячих дискуссиях. Как сложится их дальнейшая судьба, никто не мог предугадать. Насколько она будет соответствовать тому, о чем мечтали на протяжении нескольких фронтовых лет?

Капитан Симонов немного сдвинул фонарь кабины. Он дежурил в боевой готовности номер один вместе с летчиком второй эскадрильи. Сам напросился на это дежурство. Надеялся, что ему, может быть, удастся вылететь еще раз на боевое задание, снова поймать в сетку прицела силуэт неприятельского самолета или хотя бы какую-нибудь наземную цель. Он не успел еще свести счеты с фашистами и чувствовал лютую ненависть к тем, кто отнял у него все.

В кабину ворвался теплый ласковый ветерок. Симонов закрыл глаза и подставил ему лицо. Война подходила к концу. А дальше что? Он летал, громил врага, уничтожал его боевую технику, учил молодых боевому летному искусству. А теперь? Возвращаться некуда. Нет ни дома, ни семьи. Остаться в полку? Но ведь лучшие друзья — старые фронтовые товарищи вернутся домой. В полку останется самое большее несколько человек. Впрочем, вскоре ему все равно придется уйти. Приедут другие ребята, поляки. Их будут обучать молодые летчики, такие, как Красуцкий, которые уже набрались опыта и знаний, приобрели боевую закалку и могут сами учить других. Они примут от ветеранов эстафету, будут воспитывать молодых, возглавят 11-й польский авиационный полк. Советские инструкторы будут уже не нужны и вернутся к себе домой. Это естественно. Когда лучше уйти — теперь или позже? И куда? Сумеет ли он сработаться с новыми людьми, когда не будет Бородаевского, Волкова, Матвеева, Шевченко и многих других?