Шашечки и звезды

Летать только для того, чтобы учить молодых? Это, конечно, благородная задача. Но теперь он никогда больше не сможет настигнуть противника, не почувствует радостного трепета, когда объятая пламенем вражеская машина падает камнем на землю. Тогда уж лучше не летать…

А может, все же остаться пока в полку? Ведь есть же звание, заслуги и опыт. Но надолго ли? Ведь столько вокруг молодых, здоровых, крепких людей. А летчик без ноги хорош только на войне, где дорог каждый человек и каждый самолет. После войны уже не будешь нужен.

А приказа на взлет все нет и нет. Симонов беспокойно ерзал, не в силах избавиться от невеселых мыслей.

Его раздумия прервал треск в наушниках. Летчик моментально сосредоточился, тело его напряглось. Сквозь шорох и треск донесся голос руководителя полетов:

— Отбой! Второй эскадрильи перейти в боевую готовность номер два.

Симонов весь как-то обмяк, услышав это. Сосредоточенность уступила место разочарованию. Опять не повезло… Симонов отодвинул до упора «фонарь» кабины, отстегнул ремни и, неуклюже волоча ногу, вылез из кабины. Он почувствовал страшную усталость.

Воздушная разведка каждый раз приносила радостные вести о выходе все новых и новых польских и советских частей к Эльбе. Летчики все чаще встречали в воздухе «мустанги» союзников. Дружески покачав друг другу крыльями, расходились каждый в свою сторону. Возвращались на аэродром, садились и, если не было дежурств, отдыхали.

Все чаще приходили письма из дому, от друзей и знакомых. «Старички» вслух мечтали о своем возвращении домой, о том, как начнут новую мирную жизнь. Молодые вспоминали Карловку, Кутно и оставшихся там девчат. Пономарев и Красуцкий, одержавшие победу в последнем воздушном бою полка, были по-прежнему героями дня.

Механики не отходили от самолетов, готовя их к вылету. Суровая фронтовая жизнь изрядно потрепала их машины, от прежнего вида не осталось и следа. Под свежими пятнами новой краски угадывались многочисленные пробоины, покрывавшие тело самолета. Эти пробоины, вмятины и царапины свидетельствовали о славных боевых делах и фронтовых заслугах прославленных «яков». И хотя от солнца, дождя и снега краска заметно потускнела, бело-красные шашечки и красные звезды отчетливо выделялись на самолетах.

Начиная с 7 мая в полку ни о чем больше не говорили, как только о возвращении на родину. Капитуляции гитлеровской Германии и прекращения военных действий ждали со дня на день. Вечером командир корпуса приказал полкам приготовиться к смене аэродромов. В эту ночь почти никто не спал.

8 мая на аэродроме собрался весь личный состав полка. Последнее построение в Ейхштадте проходило в особенно торжественной обстановке. Майор Волков зачитал сообщение о капитуляции Германии. Радости собравшихся не было предела. Даже у закаленных в боях солдат на глазах появились слезы. Все поздравляли друг друга, обнимались, целовались. Наконец первый радостный порыв прошел, и майор Волков смог говорить дальше. Однако слушали его не очень внимательно. Все спешила обменяться впечатлениями, помечтать вслух. И только когда заместитель командира полка предложил почтить минутой молчания память погибших в борьбе о фашизмом, на аэродроме воцарилась мертвая тишина.

Начальник штаба полка подполковник Баскаков рассказал о подготовке к перелету в Кутно. Маршрут летчики отлично знали и теперь старались запомнить точные сроки для каждой группы и их состав. В ту минуту это было для них самым главным.

СНОВА НА ПОЛЬСКОЙ ЗЕМЛЕ

Наступающий день был 9 мая. Эту дату стали отмечать во многих странах как День Победы, однако тогда он был обычным будничным днем. С самого утра началась подготовка к перелету «к себе домой», в Кутно.

Капитан Бородаевский стоял, окруженный летчиками и механиками своей эскадрильи. На лицах летчиков была написана радость. Со всех сторон сыпались шутки и прибаутки.

— А вы знаете, кто больше всех переживает, что мы возвращаемся в Кутно? — спросил вдруг Еремин.

— Думаю, что никто, во всяком случае — не я! — воскликнул штурман эскадрильи лейтенант Зимаков.

— Не встречал таких, — добавил Владек Ракшин.

— А я встречал, — забавно склонив набок голову, сказал Еремин.

— Интересно, кто это? — В голосе Ракшина сквозила ирония.

— Да ты сам!

Застигнутый врасплох, Владек беспомощно заморгал, а летчики дружно рассмеялись.

— Шутишь! Я?

— Да, именно ты.

— Интересно, почему же?

— Потому что мы возвращаемся в Кутно, а ты остаешься здесь.

— Что ты городишь чушь!

— Вот увидишь. Убедишься.

— Послушайте, послушайте! — закричал Зимаков. — А Еремин-то наш, как гадалка, предсказывает Ракшину судьбу…

— Это не предсказания, это факт, — Костя пытался придать своему голосу серьезность.

— А почему, собственно говоря, я должен остаться здесь?

— Потому что я что-то не припоминаю, чтобы командир эскадрильи отменил приказ об отстранении тебя от полетов…

— На этот раз предчувствие тебя обмануло. Со вчерашнего дня мне разрешено летать!

Все снова рассмеялись и взглянули на Бородаевского. Капитан утвердительно кивнул головой.