Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Нет необходимости в каждой букве искать анаграмму. Верно лишь то, что в каждой записи присутствует письмо (и поэтому мы говорим о букве, а не о фонеме). Инициальное С артикулирует сильный след – письмо, продлевающее присутствие пишущего. Индоевропейские корни на s + сонорный имеют значение ‘плавиться’, ‘скользить’, ‘течь’ – ср. англ. swim ‘плавать’, slip ‘скользить’, нем. schmutzen ‘пятнать’, schmelzen ‘плавить’, рус. сало, слюна, масло. Сюда же относится слеза: семантический профиль этого слова неотделим от фонетического скрипта.

Сама по себе буква С ничего не означает. Именно поэтому она становится символом несимволизируемого: в букве письма пишется симптом тела. Навязчивые аллитерации регулярны в прозе Набокова601. Навязчивой может быть любая буква. Любой акцент может стать инскриптом602. Разница в том, что С инскрибирует само письмо, и эта запись не может не быть сильной. В поэтической речи конструктивную функцию имеют субфонемные признаки603. Для /s/ это континуальность (непрерывность следа) и резкость (артикулированность знака).

Если перечитать письмо Вере, то и здесь обнаруживается ассибиляция:

Я клянусь – и клякса тут не причем – я клянусь всем, что мне дорого, всем, во что я верю – я клянусь, что так как я люблю тебя, мне никогда не приходилось любить, – с такою нежностью – до слез, – и с таким чувством сиянья. На этом листке, любовь моя, я как-то начал писать стихи тебе и вот остался очень неудобный хвостик – я споткнулся.

«Вы бы оценили мое сияющее „с“, если я мог бы вам насыпать в горсть тех светлых сапфиров» (259). Возможно, светлые сапфиры – это и есть слезы, но сияние симптома прерывают помарки письма – хвоСТики кляКС.

В медицинском дискурсе симптом – это внешний знак внутренней патологии. Фрейд понимает симптом как след вытеснения – знак-индекс, истолкование которого зависит от истории пациента. Для Лакана симптом – языковое означающее, для Делеза – эффект текста. «Этиология, которая является научной, или экспериментальной, частью медицины, должна быть подчинена симптомологии, которая является ее литературной, артистической частью»604.

В письме авангарда глубинную семиотику вытесняет плоская симптоматика. Речь идет о широком авангарде: остраненная запись телесных реакций и состояний – то, что Набоков называет «карпалистикой», – характерна для Ахматовой и Мандельштама так же, как для Маяковского и Пастернака. Наблюдаемый извне, симптом отделяется от эмоции и становится следом письма. Авангард – это графо-мания605. На текст действует сила, лежащая вне текста: деформация слова – это и есть письмо силы. Сильный симптом – это слеза, прозрачное вещество зрения, ставшее видимым, а сильный след – клякса, письмо, в котором не пишется ничего кроме самого письма.

Не обозначая ничего, след приобретает значимость в силу смежности с мировым контекстом. Принцип метонимии сформулировал Пастернак в «Вассермановой реакции» и затем Якобсон в заметках о Пастернаке606. «Поэзия местополагательна, – говорит Набоков. – Я должен осознать план местности и как бы отпечатать себя на нем» (5, 25): симптоматика тела становится картографией мира.

В «Разговоре о Данте» Мандельштам вводит понятие орудийной метаморфозы. «Представьте себе самолет, … который на полном ходу конструирует и спускает другую машину»607. Поэтическая речь фонетически артикулирована: это речь, которая сама себя пишет, и орудия письма речь производит по ходу самой речи. В «Грифельной оде» поэт оттачивает карандаш, в «Оде Сталину» – раздувает уголек:

Когда б я уголь взял для высшей похвалы —Для радости рисунка непреложной…Знать, Прометей раздул свой уголек, —Гляди, Эсхил, как я, рисуя, плачу!608

Художник плачет рисуя: слезы – способ изображения, и поскольку слезы становятся видимыми, слезы – часть изображения. В свидетели слёз поэт приглашает не Сталина, а Эсхила: действие трагедии сопровождают ламентации хора. Прометей подарил людям орудия ремесла, но орудие письма производит само письмо.

Углем пишется эскиз картины. Портрет вождя рождается из черкотни черновика. Портрет – это проба пера: Я уголь искрошу, ища его обличья… Чтоб настоящее в чертах отозвалось, В искусстве с дерзостью гранича. Высшая похвала неотделима от радости рисунка, это похвала художнику: странно, что дерзость Оды не была замечена.

Четкая графика переходит в жирную штриховку: