Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Я б воздух расчертил на хитрые углыИ осторожно и тревожно.

Черты письма расплываются. Рисунок прорисовывается сквозь слезы:

В рост окружи его сырым и синим боромВниманья влажного.

Портрет плачет:

И в дружбе мудрых глаз найду для близнеца,Какого не скажу, то выраженье, близясьК которому, к нему, – вдруг узнаешь отца.Он все мне чудится в шинели, в картузе,На чудной площади с счастливыми глазами.

От счастья глаза слезятся, но это не физиологическое, а фонетическое выделение. «Краски даны в той стадии, когда они еще находятся на рабочей доске художника, в его мастерской»609 – это сырые краски. Ода пишется в условном наклонении – Когда б я уголь взял: это условная ода, она не написана. Расплыв краски возвращает портрет в палитру. Одопись остается чисто орудийной возможностью.

В экспериментальной прозе Петера Вайсса орудием расплыва служит искусственный раздражитель:

На расстоянии вытянутой руки на столе стоит тарелка с солью, несколько крупинок которой я время от времени сыплю в глаза. Задача крупинок соли состоит в том, чтобы раздражать слезные протоки, дабы взор мой становился расплывчатым610.

Продолжая эксперимент, можно сказать, что мир – это крупица соли в глазу поэта, а поэт – капля слезы на лице мира. Выжимая из глаз человека соленую каплю, мир сам себя отражает и выражает. Именно это заявляет Маяковский: «С небритой щеки площадей стекая ненужной слезою, я, быть может, последний поэт»611.

В поэтике футуризма улица – фигура чтения и письма:

Не улица – а промокашка.Впитавши непогоды кляксы…612Читайте железные книги!Под флейту золоченой буквыполезут копченые сигии золотокудрые брюквы613.

Если вывески – это железные книги улицы, то слеза – влажная вывеска лица.

Я сразу смазал карту будня,плеснувши краску из стакана;я показал на блюде студнякосые скулы океана.На чешуе жестяной рыбыпрочел я зовы новых губ.А выноктюрн сыгратьмогли бына флейте водосточных труб?614

Автопортрет поэта – аллегория слезы, где скула – косая скала соленого океана, а глаза – кисель плача. Ср.: «Как вам не скушно в облачный кисель ежедневно обмакивать раздобревшие глаза?» (1, 170); «Слезы из глаз – да! – из опущенных глаз водосточных труб» (1, 167); «Вырастают на земле слезы озера» (2, 407). Озерами растекается эмблематическое означающее: «Вот вам и моя слеза, праздная, большая слезища» (1, 145).

Улица – лицо симптома:

Весна, я с улицы, где тополь удивлен,Где даль пугается, где дом упасть боится615.

В перспективе улицы расплыв синеватой собаки сливается с мутным пятном трамвая (263) и блаженным туманом стихотворства (337). Карту мира смазывает капля слезы, сдвигая онтологию в симптоматику: сдвиг – это тоже симптом головокружения.

2

В автобиографической прозе Набокова, пишет М. Маликова, «чтение… наполняется смыслом тогда, когда на него накладывается личное воспоминание»616. Можно уточнить: чтение наполняется телесным смыслом при том, что объектом чтения является текст. Пруст извлекает страницы прозы из кусочка сдобы, Ф. К. выжимает «каплю сладости» из книги стихов (215). «Дар» – симптоматическое зеркало русской поэтической традиции. Как и в других произведениях Набокова617, речь идет о русской цыганщине. Слезу выжимает жестокий романс: границы «слабого жанра» (Р. Лейбов) определяет сильный симптом.

Симптоматика начинается с фонетики:

Как всегда, на грани сознания и сна всякий словесный брак, блестя и звеня, вылез наружу: и умер исполин яснополянский, и умер Пушкин молодой … – а так как это было ужасно, то побежала дальше рябь рифмы: и умер врач зубной Шполянский, астраханский, ханский, сломал наш Ганс кий (4, 527).