Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

«Тут, – комментирует Стеклов, – на эти две строки упала капля слезы, и Чернышевский должен был повторить расплывшиеся буквы». Это-то вот и неточно. Капля упала до начертания этих двух строк, у сгиба; Чернышевскому пришлось наново написать два слова (в начале первой строки и в начале второй), попавшие было на мокрое место, а потому недописанные (4, 450)593.

Капля падает не на пустое место: в свое время тот же инцидент случился с автором. В письме Вере от 8 ноября 1923 года (Berg collection) перо получает разбег в конце первой страницы:

Я клянусь – и клякса тут не причем – я клянусь всем, что мне дорого, всем, во что я верю – я клянусь, что так как я люблю тебя мне

Перед словом «клякса» действительно стоит клякса: слово срывается с пера одновременно с каплей. Причиной помарки послужил, по-видимому, сильный нажим пера на слове клянусь. «Клякса тут не причем». При чем – клятва. Перевернув листок, В. Н. продолжает писать:

никогда не приходилось любить, – с такою нежностью – до слез, – и с таким чувством сиянья. На этом листке, любовь моя, я как-то (Твое лицо межд) начал писать стихи тебе и вот остался очень неудобный хвостик – я споткнулся.

Эти строки тоже запятнаны, но по другой причине, которую раскрывает «Жизнь Чернышевского»: «„Выкатилось три слезы“, – с характерной точностью заносит он в дневник, – и мимоходом читатель мучится невольною мыслью, может ли число слез быть нечетным» (4, 399). Капли падают до начертания строк. Попав на мокрое место, буквы расплываются: чернильные пятна проявляют водяные знаки.

Перо запинается и записывает свою запинку: «Остался очень неудобный хвостик – я споткнулся». Помехой послужила недописанная строка стихотворения «Твое лицо между ладоней…». Хвостик стиха вторгается в текст наравне с кляксой и слезой как случайная помарка письма и как сильный след автора. Вписываясь в текст, симптом становится частью текста: Чернышевский проливает слезы над стихами и пачкает чернилами страницы книги. Но существует и другой прецедент бумагомаранья: достать чернил и плакать, еще шумней чернил и слез, ставь кляксы и плачь на бумаге594.

Стихи тем не менее были дописаны, но не были опубликованы. Оригинал хранится в библиотеке Гарвардского университета вместе с автографом стихотворения «Милая, нежная, – этих старинных»595. Приписка внизу страницы Люблю тебя говорит о том, что стихи были посланы адресату – может быть, для того, чтобы под прикрытием поэтического высказывания сообщить то, что осталось недосказанным в письме:

Люби меня без выжиданийБез этих вычисленных мукНе укорачивай свиданийИ не придумывай разлук.

Поэт подозревает любимую в стремлении «вызвать… звучный стон моего стиха» и обещает сорвать этот план: «Но глубина моя простонет / Сквозь гармоническую ложь»: слезы, окропившие письмо, это и есть стон, прорвавшийся в текст, но поскольку о стоне говорится в стихах, поэт выполняет то, что от него требовалось.

Поэтическое письмо питается слезами – от Овидия до Некрасова:

Пятен своих не стыдись, пусть каждый, кто их увидит,В них угадает следы мной проливаемых слез596.Стихи мои, свидетели живыеЗа мир пролитых слез597.

Слеза – поэтическая банальность. Клякса – пародия на слезу, сама ставшая общим местом. К. Богданов цитирует в этой связи «Гранатовый браслет» Куприна:

Но каждый день неуклонно посылает он Вере страстные письма. И там, где падают на бумагу его слезы, там чернила расплываются кляксами. Наконец он умирает, но перед смертью завещает передать Вере две телеграфные пуговицы и флакон от духов – наполненный его слезами598.