Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Напомним для сравнения, что русский песенный фольклор богат солдатскими слезами, которые неизменно символизируют человечность, страждущую в бесчеловечных обстоятельствах: «И во слезах глаза солдатушки крестили, <…> И умывалися солдаты горючмы слезмы»716; «И на страженьице солдаты побывали, <…> И от солдатских слёз земля да подгибалась»717; «Уж по той ли по дорожке по широкой / Еще шли-прошли солдаты-новобраны, / Идучи они, солдаты, сами плачут, / В слезах они дороженьки не видят, / В возрыданьице словечушка не молвят»718. Эта традиция, иссякавшая уже в низовом творчестве времен Первой мировой войны, целенаправленно преодолевалась раннесоветской культурой. Так, в 1918 году «В. И. Ленин беседовал о рекрутской причети и ее смысле с Демьяном Бедным и советовал ему попытаться <…> написать новую песню о проводах в Красную Армию. Откликом поэта на эту беседу явилась известная песня „Проводы“», где «рисуются обычные обстоятельства, в которых возникала старая рекрутская или солдатская причеть, <…> и дается краткое выражение антивоенных идей старой причети»; ответ героя песни на слезы и сетования родни «должен был свидетельствовать о новом отношении к новой рабоче-крестьянской армии»719. Слезы упоминались – ради контраста с настоящим положением дел – в песенных агитках вроде «Винтовочки» (1926): «Не дождутся, не узнают наших слёз! / Винтовочка нарезная, бей внахлест»720. Персонаж «Сказа» (1937) Натальи Горбатовой в последний раз плачет в миг исторической встречи: «И явился солдатик к Ленину, / Со слезами сказал ему…»721; беседа с вождем преображает несчастного солдатика в сурового стража революции.

В 1930‐е годы предписанная «бесслезность» военной темы все же оттенялась редкими исключениями. Такова, к примеру, прославленная исполнением Леонида Утесова песня «Два друга» (слова В. Гусева, музыка С. Германова, 1935). На всем протяжении песенного рассказа герои скрывают привязанность от самих себя, а потому ссорятся; услышав разлучающий их приказ («На Север поедет один из вас, / На Дальний Восток – другой»), бравируют легкомыслием («Друзья усмехнулись: „Ну что ж, пустяк“»); но человечность оказывается неистребимой, и напоследок

Один из них вытер слезу рукавом,Ладонью смахнул другой722.

Поскольку из советского поэтического языка были изгнаны всевозможные «жалкие слова» – вместе с лексикой «божественного» ряда, прежде «составлявшего немалую часть лирической рефлексии и метафорического „материала“» для выражения душевной жизни723, частично заместить утраченное предстояло «слезам мужественного человека». Такая возможность открылась с началом большой войны, когда «партийно-государственная элита была вынуждена дать согласие на расширение цензурных рамок, окончательно допустить в литературу определенным образом – в духе советской риторики – перекодированные „неидеологические“мысли и эмоции»724.

Ограничения в этой сфере имели не только внешний характер. В самый трагический период войны большинство участников событий руководствовалось народной мудростью: «Воевать, так не горевать, а горевать, так не воевать»725. Солдату, чей дух упал, привычно противопоставлялся несгибаемый герой; таковы «Двое» Алексея Суркова (1942): «Их было двое, враг их окружал. / Один, крича и плача, побежал…»726. Признание права на временную слабость означало противостояние героя себе самому, как в стихотворении Семена Гудзенко «Перед атакой» (1942):

Когда на смерть идут – поют,а перед этим        можно плакать.Ведь самый страшный час в бою —час ожидания атаки727;

или у Твардовского в символическом прении Смерти и Воина («Василий Тёркин»):

– Вижу, веришь. Вот и слезы,Вот уж я тебе милей.– Врешь, я плачу от мороза,Не от жалости твоей728.

Кульминация стихотворения Твардовского «Отец и сын» (1943) – плач солдата при встрече с последним оставшимся в живых родным человеком. Казалось бы, такая минута не подлежит суду, весь строй поэтического рассказа утверждает святость переживания; и все-таки слезы предстают запретными:

– Не плачь, – кричит мальчишка, —Не смей, – тебе нельзя!729

Реабилитация «слезы солдата» происходит исподволь, почти контрабандно: под видом тропа у того же Суркова («Бьется в тесной печурке огонь. / На поленьях смола, как слеза…»730, 1942), в контексте квазифольклорной «Старой солдатской» (1943) Константина Симонова, где служивый сначала принимает взрослую дочь за жену, а узнав о своем вдовстве,

Пьет всю ночь солдат.По седым усамТо ль вино течет,То ли слезоньки731.