Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Совершенно иначе к интерпретации образа Достоевского подошел Василий Розанов в одной из самых знаменитых своих книг – «Легенда о Великом инквизиторе» (1891). Первоначально опубликованная в «Русском вестнике», эта работа выдержала три отдельных издания в дореволюционный период (1894, 1902, 1906). Чтобы не превращать нашу статью в пересказ книги, постараемся не отходить далеко от анализа монолога о слезинке ребенка. По отношению к бунту Ивана Карамазова Розанов занимает двойственную, если не сказать тройственную, позицию. Он одновременно целиком принимает моральную правоту этого бунта, отвергает его как в собственном смысле слова сатанинский акт и делится с читателями своим искренним недоумением по поводу того, как разрешить сформулированную Достоевским дилемму. Вопрос о цене и смысле человеческого страдания, поставленный в «Братьях Карамазовых», Розанов осмысляет на двух уровнях – социально-историческом и религиозном. На социально-историческом уровне он приходит к однозначному выводу: та сделка, которую в порядке эксперимента Иван предлагал Алеше, уже давно совершена и продолжает совершаться каждодневно. Для Розанова весь современный социальный порядок в прямом смысле слова основан на детоубийстве. В предисловии ко второму изданию, написанном в 1901 году, философ специально акцентирует эту мысль. Обосновывает он ее при помощи жуткого примера: истории незаконнорожденного младенца, брошенного собственной матерью в перелеске поблизости от Костромы и погибшего от голода (Розанов даже приводит подробности вскрытия ребенка). Сюжет этот неслучаен: Розанов регулярно публиковал статьи, посвященные тяжелому положению незаконнорожденных детей, бесчеловечности самого понятия «незаконнорожденный ребенок» и обращал пристальное внимание на любые новости, так или иначе связанные с этой темой. Вскоре после переиздания «Легенды о Великом инквизиторе» философ соберет из своих статей двухтомную книгу «Семейный вопрос в России» (1903). Вместо стигматизирующего термина «незаконнорожденные» он предлагает эпитет «апокрифические дети», иначе говоря, тайные, скрытые. Несмотря на то что в предисловии Розанов апеллирует больше к «Пушкинской речи», чем к «Братьям Карамазовым», не вызывает сомнений, что в данном случае он не делает принципиальной разницы между двумя текстами. «Апокрифический ребенок» находится за фасадом, а точнее, под полом внешнего благополучия, он вычеркнут вследствие молчаливого сговора в семьях и общинах. Конечно, едва ли потрясение Розанова было бы столь сильным, если бы не его личные семейные обстоятельства: как хорошо известно, он долгие годы добивался развода с первой женой, вдовой Достоевского А. П. Сусловой; все это время дети Розанова от второго (фактического) брака считались незаконными. Свою роль сыграло и мировоззрение Розанова, его отношение к проблемам пола, брака, деторождения, хорошо известное по его текстам разных лет и по отзывам современников. При том что Розанов по праву считался одним из первопроходцев темы пола и сексуальности в русской литературе, его собственные суждения довольно существенно расходились с суждениями Толстого и декадентов, с характерным для Серебряного века желанием переосмыслить традиционный брак. По словам О. Матич, Розанов «упорно отстаивал ценности брака, детородного секса и патриархальной семьи – в противоположность одновременно страху и экзальтации своих современников перед концом природы и истории»267. «Он хотел бы окончательно обожествить жизнь натурального рода», – критиковал Розанова Бердяев268.

Вопрос Ивана Карамазова «Кто не желает смерти отца?» [Акад. ПСС, XV, 117] для Розанова трансформируется в «Кто не желает смерти ребенка?» Таков негласный девиз современного мира с его утилитарным подходом к человеку:

Что-то чудовищное совершается в истории, какой-то призрак охватил и извратил ее: для того, чего никто не видел, чего все ждут только, совершается нечто нестерпимое: человеческое существо, до сих пор вечное средство, бросается уже не единицами, но массами, целыми народами во имя какой-то общей далекой цели, которая еще не показалась ничему живому, о которой мы можем только гадать. И где конец этому, когда же появится человек как цель, которому принесено столько жертв, – это остается никому не известным269.