Сквозь слезы. Русская эмоциональная культура

Парк – это город или почти город, но не деревня. Так что упоминание о парке – особенно при интересе к «пространственному повороту» в истолковании литературных и изобразительных текстов545 – важно уже тем, что это равно «урбанистический» и природный ландшафт. Можно сказать, что парк – это окультуренная природа и все-таки еще/уже природа. То же можно сказать и о детях и, в частности, о девочке северянинского стихотворения: она принадлежит миру, где естественное, природное еще не вытеснено обществом и культурой, то есть, условно говоря, – не лесу, не городу, а парку.

Наконец, упоминание о парке в стихотворении Северянина и, видимо, о безмятежной прогулке папы и его дочки отсылают к устойчивому жанру fête champêtre – отдыху, прогулке на природе. Можно заметить и то, что у Северянина, уже причислившего себя к футуристам (Николай Пунин позднее напишет, что Северянин примкнул к футуристам «фланируя»)546, упоминание о парке непривычно контрастирует с изобразительными и поэтическими пристрастиями революционного авангарда к изображению и описанию динамики, диссонансов, суеты, сутолоки городской жизни – нового переживания времени и пространства. Сам Северянин отдал дань тем же мотивам в знаменитой «Увертюре» к сборнику «Ананасы в шампанском» (1915):

Стрекот аэропланов! Беги автомобилей!Ветропросвист экспрессов!Крылолёт буеров! <…>Из Москвы – в Нагасаки!Из Нью-Йорка – на Марс!547

В нашем же стихотворении это все остается где-то за оградой парка, уступая место идиллической прогулке отца и его маленькой дочери.

По прихоти исторических и культурных совпадений «девочка с папочкой в парке» получили оскульптуренное воплощение в памятнике Амбруазу Тома в парижском парке Монсо (Monceau). Памятник работы Александра Фальгьера (Falguière), поставленный на пересечении тенистых аллей в парке Монсо в 1902 году, изображает композитора задумчиво смотрящим на прекрасную девушку рядом с ним – олицетворение опечаленно глядящей вдаль Миньоны. Остается гадать, знал ли Северянин об этом памятнике (хотя он часто тиражировался на почтовых открытках), но так или иначе совпадение обескураживает: любимый композитор поэта представлен здесь так, как если бы он прогуливался со своей «маленькой» и «милой» Миньон и остановился в парковой аллее.

«Горизонт ожидания текста», о котором писал Гадамер (то есть смысловая реализация произведения, «подсказываемая» читателю автором), никогда не совпадает с «горизонтом ожидания читателя», как его понимали представители констанцской школы рецептивной эстетики. Конфликт между автором, его текстом и читателем остается в этих случаях неотменяемым уже потому, что любой, даже заведомо бессмысленный текст имеет коммуникативный характер, авторская определенность которого осложнена неопределенностью ответного отклика читателя, слушателя и зрителя. И парк, и девочка, и папочка, и ласточка, и платочек дают в этом случае повод к исследовательской герменевтике, достаточность которой заведомо условна и ограничена разве что эрудицией самого исследователя, а также объемом и разнообразием информации, которую сегодня можно извлечь из интернета. Посильным противоядием к игре возможных интертекстуальных ассоциаций в нашем случае остается мера реализма (хотя бы в значении «реального комментария»), предположительно соотносимого с биографией и эрудицией самого Северянина.

8

Современники и мемуаристы нередко, а то и охотно отмечали малообразованность поэта548. Закончивший четыре класса череповецкого реального училища, будущий поэт не имел навыков систематического чтения, не учил какой-либо иностранный язык549, но – о чем он подробно напишет в автобиографическом стихотворном романе «Падучая стремнина» (1922) – много читал самостоятельно. Уже в первые два года, проведенные в Петербурге, по его собственным словам, он собрал библиотеку «томов в пятьсот», «где были / Все классики и много иностранных / Фантастов с Мариэттом во главе»550. Здесь же Северянин перечисляет тех, кто пользовался его особенной любовью: это Метерлинк, Лохвицкая, Генрик Ибсен, Оскар Уайльд, Бернард Шоу, Тургенев, Гончаров, Мопассан и Пушкин. Таков, собственно, фундамент, на котором позволительно строить домыслы о литературно-музыкальном бэкграунде поэта. Понятно, что перечисленными именами он не ограничивается551. Но и перечисленных достаточно, чтобы не слишком доверять анекдотическим рассказам о скудности и примитивности Северянина-читателя.