Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Этим атрибутом разума обладают все современные «живые» люди, что делает их в меньшей степени только эмоциональными, но более рационально-сознательными. Тургенев утверждает, что в этом смысле Фауст так же «рефлексивен», как и Мефистофель, и что обоих героев Гёте извлек из собственной личности: «…восторженные порывы, страстная тоска фантазирующего ученого так же непосредственно вытекли из сердца поэта, так же дороги и близки ему, как и безжалостная насмешка, холодная ирония Мефистофеля…» (Разница между ними в том, что Мефистофель – весь рефлексия, весь расчет.) В подтверждение этого Тургенев рассказывает «анекдот» из жизни молодого Гёте, когда тот путешествовал по Швейцарии с двумя братьями, немецкими графами Кристианом и Фридрихом Леопольдом Штольбергами, один из которых был страстно влюблен в девушку, на которой не мог жениться, в то время как сам Гёте был влюблен в другую девушку. За обедом молодые люди пили за здоровье своих «любезных», и влюбленный Штольберг предложил разбить и выкинуть за окно стаканы, из которых они пили за здоровье девушек; когда Гёте выкинул за окно свой стакан, ему, как он позднее вспоминал, «показалось, что Мерк стоит за мною и смотрит на меня». Этот самый Мерк, совершивший самоубийство в возрасте пятидесяти одного года, поясняет Тургенев, был реальным прототипом Мефистофеля; Гёте в данном случае точно фиксирует моменты «рефлексии» среди порывов юношеской страсти[290]. Способность увидеть себя со стороны даже в порывах страсти была, конечно, одним из секретов величия Гёте как поэта; без этой способности «я» лишилось бы сознательного существования, люди совершали бы поступки только под действием импульса и желания, а такие великие исповедующиеся писатели, как те, которых мы изучаем, едва ли могли существовать.

В седьмой главе я буду шире рассматривать роль рефлексии в русской психологической прозе; здесь же важно отметить, что Тургенев выступает защитником того, что могло казаться главным источником социального отчуждения современного человека – того, что он не принимал и чему стремился противостоять. Имея это в виду, вернемся к строке в его статье, где речь идет о защите человеческого «я»: «…наше человеческое я, которое уже потому бессмертно, что даже оно, оно само не может истребить себя…» В сложном, но точном смысле Тургенев говорит о двух «я», выявляя тем самым разделение личности на ее сущностную часть и наблюдающий взгляд, в то же время объединяя обе части понятием «я». Психологическое вмешательство, побуждаемое разумом, может быть для личности искажающим, лишающим ее гармонии. Как в случае с Гёте, когда он выбрасывает стакан за окно после того, как произносит тост за свою возлюбленную, разум в форме рефлексии может дистанцировать нас даже от самых горячих наших чувств. Но по своей природе человек наделен разумом, и без дистанции, обеспечиваемой разумом, мы никогда не могли бы обрести независимость от чувств и импульсов, этих самых привлекательных врагов моральной свободы и способности суждения. Андрей Колосов может ухаживать за Варей так же, как Фауст за Гретхен или Гёте – за своей возлюбленной, но потребность в любви для Колосова вторична по отношению к потребности в свободе, которая, как поясняет Ричард Велкли в своей книге (о которой шла речь в 5-й главе), для человека Нового времени является sine qua non – необходимым условием для поддержания сознания собственного «я». Колосов богоподобен в своей кажущейся независимости – каким был и Гёте в восприятии Тургенева, – потому что в конечном итоге ему не нужна ни Варя, ни рассказчик, ни кто-либо другой. Подобная независимость составляет идеал Тургенева, даже если она недостижима.

Уже в первой тургеневской повести любовь по степени важности уступает свободе, которой обладает Колосов. Большинство героев Тургенева не наделены самодостаточностью этого персонажа, а значит, и его свободой; когда они выбирают свободу в чистом виде, как это делает, например, Одинцова в «Отцах и детях», это снижает, обедняет их жизненные способности. Но отдавая себя в любви, чему они не в силах сопротивляться, они будут вынуждены отказаться и от того, что сущностно необходимо для их счастья как индивидуальностей: либо от свободы, либо от самодостаточности. Их тоска по любви настолько сильна, что снова и снова в художественной прозе Тургенева они платят за нее эту цену; Базаров делает это в «Отцах и детях», и это возвышает его над Одинцовой. Иногда (но редко) они обретают свободу и самодостаточность благодаря любви; это удается, например, Елене в «Накануне», как и менее самодостаточному Литвинову в «Дыме», спасающемуся из сетей демонической Ирины. В иных ситуациях такие герои, как Лиза в «Дворянском гнезде», обретают свободу в сознательной жертве. Во всех случаях именно свобода, а не такие, казалось бы, несовместимые цели, как любовь и долг, и является идеалом, пусть не обязательно тем, которого достигает или к которому сознательно стремится тот или иной тургеневский персонаж.