Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

В своем письме к брату Достоевский ошибочно представляет Тургенева наивным поэтом. Тургенев действительно стремится к природной целостности. Андрей Колосов, каким Тургенев изображает его, а рассказчик воспринимает, как будто «со всеми его силами действует как гармоническое единство», а потому и становится для рассказчика объектом любви и зависти. Связь между определением наивного поэта у Шиллера и тургеневской статьей о «Фаусте» более очевидна в первой публикации «Андрея Колосова» (1844), где группа в рамочной части повести ставит перед собой задачу найти не «необыкновенного», но «гениального» человека. В 1840-е годы определение «гениальный» использовалось в кругу Белинского для обозначения человека, близкого к природе (по образцу Николая Станкевича, который мог быть прототипом Андрея Колосова). Когда повесть в 1856 году была переиздана, понятие «гениальный человек» не могло не вызывать коннотаций с романтическим снобизмом, что не входило в авторский замысел, хотя мы не можем быть уверены, что именно по этой причине Тургенев изменил определение «гениальный» на «необыкновенный»[281]. Это изменение затушевывает близость Андрея Колосова – очевидную в 1844 году – поэту-романтику, связанному благодаря своей природной «гениальности», хотя и неявно, с гармоничной и цельной трансцендентной действительностью, которую Тургенев в это время ассоциировал с законами природы.

Для Тургенева как автора «Андрея Колосова» идеальный человек должен стремиться к равновесию, к сбалансированности разума и чувства, головы и сердца. Достоевский же в возможность такого баланса не верил. Если ни один персонаж в «Бедных людях», кроме Быкова, не наделен невозмутимостью Колосова, то потому, что Достоевский уже в начале творческого пути изображает мир, в котором ни один взрослый человек не может быть, подобно Андрею Колосову, гармоничным и естественным. Несчастна и далека от состояния природной гармонии, которое помнит в собственном детстве, Варенька, возлюбленная Девушкина[282]. Герои Достоевского испытывают романтическую тоску, но с самого первого шага в литературе он принимает сознательное решение не раскрывать в художественных произведениях собственных идеалов – тех, о которых писал брату в известном письме об авторских задачах в «Бедных людях»: «…я действую Анализом, а не Синтезом»[283]. Он будет изображать героев, стремящихся к идеалам, но не сами идеалы. В образе Андрея Колосова Достоевский признает идеал, который, как он тогда думал, похож на самого Тургенева. Он, конечно, ошибался, отождествляя Тургенева с Колосовым: Тургенев так же похож на рассказчика в повести, как и на Колосова. С другой стороны, однако, мнение Достоевского отчасти справедливо, так как Колосов воплощает то, к чему и Тургенев, и его рассказчик, возможно, стремятся. Особенно в этом отношении важна свобода Колосова; он будто обладает божественной силой удовлетворять свои потребности, ничем не жертвуя, тогда как и Тургенев, и другие «обыкновенные» смертные вынуждены идти на жертвы.

С позиции зрелого тургеневского реализма совершенная, богоподобная самодостаточность Колосова представляется скорее кажущейся, чем реальной, – у рассказчика (а значит, и у читателя) нет доступа к его внутренней жизни. Если же она реальна, то, возможно, определяется в большей степени молодостью героя, чем его индивидуальностью. Даже у таких тургеневских героев, как «лишний человек» Чулкатурин или повествователь в «Довольно» (1865), бывают моменты, когда они находятся в гармонии с природой и ощущают полноту собственных сил. Очевидно, что Тургенев осознавал несовершенство человеческой личности уже в период работы над «Андреем Колосовым», поскольку именно об этом он говорит в рецензии на «Фауста»:

Последним словом всего земного для Гёте (так же, как и для Канта и Фихте) было человеческое я…. И вот это я, это начало, этот краеугольный камень всего существующего, не находит в себе успокоения, не достигает ни знания, ни убеждения, ни даже счастия, простого обыкновенного счастия[284].

В другом месте Тургенев поясняет, что Гёте защищает права «не человека вообще», но «отдельного, страстного, ограниченного человека». Человек томится романтической тоской; он тоскует, потому что не целен. Однако Гёте (и его поклонник Тургенев) видят в нем «несокрушимую силу»: