Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

У Андрея Колосова, кажется, все это есть – и любовь, и свобода, и именно к этому стремятся и молодой Тургенев, и его чуть более молодой поклонник Достоевский. В зрелых произведениях Тургенева, где побеждает и преобладает «действительность», речь уже не идет о возможности для человека быть полностью самодостаточным и свободным. Но «свобода» необходима человеку для удовлетворения романтической тоски, уверенности и независимости. Я перехожу к объяснению философских обоснований «необщинной этики» Тургенева[291]. Его трагическое мироощущение возникает как из самой динамики романтической тоски, так и из его особой интерпретации этого явления. Человеческая индивидуальность ощущает собственную неполноту и стремится к ее преодолению, и это стремление рождает страсти и может также привести к резиньяции в результате поисков человеком возможности единения с природным миром. Этот мир его восхищает своей гармонией и законами, но ничто в нем не подтверждает его значения как индивидуальности. Разум, сигнализирующий человеку о его затруднениях, – то, что делает его человеком; разум ответственен за его тоску в той мере, в какой осознает собственное несовершенство и, следовательно, необходимость его преодоления. В то же время разум соответствует вечным законам природы, воспринимаемым им даже без знания их источника. Искусство Тургенева, хотя и прославляет законы природы и выстраивается на основе идей порядка и гармонии, отражает и реальность хаоса в человеческой психике. Но правда также является императивом разума, и Тургенев не скрывает правды о трагическом положении человека. Здесь нет противоречия: одни и те же человеческие способности – ум и воображение – и воспринимают трагедию человека, и вносят в нее свой вклад, разжигая стремление к ее преодолению, и соединяют человека с вечной гармонией, которой он так жаждет. Образ Андрея Колосова – ранняя манифестация любви Тургенева к свободе как высшему благу, в своих зрелых произведениях он предоставит полную свободу автору, который будет осуществлять надзор над его сложными нарративами.

В статье о «Фаусте» Тургенев определяет индивидуумов как «атомы». Именно это слово Достоевский использует в письме к брату от 1 февраля 1846 года для определения индивидуального «я», ставшего объектом его исследования в «Бедных людях»[292]. Он согласен с Тургеневым и Гёте, что это «я» ограничено, но оно достойно того внимания, которое он собирался ему уделить. Как и многие герои Тургенева, и даже больше, чем они, герои Достоевского деформированы воспитанием и жизненными обстоятельствами; они не способны сопротивляться собственной импульсивности, хотя позднее могут сожалеть о ее последствиях. Даже в большей степени, чем Тургенев, Достоевский видел хрупкость, неполноту человеческой личности, ее восприимчивость к внешним влияниям. Его герои, как и герои Тургенева, испытывают страстное стремление к гармонии и цельности. (Это стремление они выражают исторически; совершенно гармоничное состояние возможно представить как в прошлом, так и в будущем.) Больше, чем на мгновение, они не могут погрузиться в одиночество или в гармонию созерцания и размышления, и они никогда или почти никогда не могут стать полностью сами собой и отделиться от мира. Достоевский восхищался силой Андрея Колосова – так же, как позднее силой Базарова, – своевольной, иррациональной и, как он позднее понял, необходимой для жизненной борьбы; но в конечном счете он не рассматривал природные законы как источник силы человеческого разума и духа. По мере того как он глубже это понимал, Достоевский расценивал отступление Тургенева от мира людей, напуганного его психическим хаосом, как поступок робкий и эгоцентричный. И это тоже было самообманом, так как Достоевский в принципе не верил в возможность личностной самодостаточности и цельности.

Двойная роль Тургенева в «Бесах»

В период работы над «Бедными людьми» у Достоевского разногласий с Тургеневым не возникало. Лишь позднее, в романе «Бесы» (1871), он их обнаружил в полной мере, отдавая в то же время Тургеневу (что еще не до конца осмыслено) должную дань. Мы начнем с разногласий, находящихся в центре романной проблематики, а затем вернемся к более нюансированному вопросу об отношении Достоевского к личности и творчеству Тургенева и его версии романтической тоски.