Следствия самоосознания. Тургенев, Достоевский, Толстой

Помню, как однажды один разбойник, хмельной (в каторге иногда можно было напиться), начал рассказывать, как он зарезал пятилетнего мальчика, как он обманул его сначала игрушкой, завел куда-то в пустой сарай да там и зарезал. Вся казарма, доселе смеявшаяся его шуткам, закричала как один человек, и разбойник принужден был замолчать; не от негодования закричала казарма, а так, потому что не надо было про это говорить, потому что говорить про это не принято[417].

Казалось бы, не может быть предела цинизму ожесточенных и жестоких арестантов, составляющих большую часть тюремного населения. Табу (не надо) по отношению к рассказу реального исполнителя чудовищного преступления (в отличие от сплетен о подобных преступлениях) проясняет тот факт, что арестанты выступают против публичных свидетельств о его исполнении, но также и то, что они способны представить его подробности. Какое бы деяние ни могли представить люди в воображении, они также вполне способны его совершить; этим объясняется табу на то, что может как искушать человека, так в то же время и решительно отвергаться его человеческой сутью. В другом месте, в 3-й главе второй части, рассказчик предупреждает о том, что «свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке».

Я не знаю, как теперь, но в недавнюю старину были джентльмены, которым возможность высечь свою жертву доставляла нечто, напоминающее маркиз де Сада и Бренвилье. Я думаю, что в этом ощущении есть нечто такое, отчего у этих джентльменов замирает сердце, сладко и больно вместе. Есть люди как тигры, жаждущие лизнуть крови. Кто испытал раз эту власть, это безграничное господство над телом, кровью и духом такого же, как сам, человека, так же созданного, брата по закону Христову; кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях. Тиранство есть привычка; оно одарено развитием, оно развивается, наконец, в болезнь. Я стою на том, что самый лучший человек может огрубеть и отупеть от привычки до степени зверя. Кровь и власть пьянят: развиваются загрубелость, разврат; уму и чувству становятся доступны и, наконец, сладки самые ненормальные явления. Человек и гражданин гибнут в тиране навсегда, а возврат к человеческому достоинству, к раскаянию, к возрождению становится для него уже почти невозможен. <…> Свойства палача в зародыше находятся почти в каждом современном человеке. Но не равно развиваются звериные свойства человека. Если же в ком-нибудь они пересиливают в своем развитии все другие его свойства, то такой человек, конечно, становится ужасным и безобразным[418].