Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Чтобы отстоять особый статус церкви, депутаты-клирики встали на сторону врагов думского проекта. 16 мая 1909 года Дума с небольшим перевесом проголосовала за поправки к законопроекту о старообрядцах, одна из которых давала бы им право проповедовать свою веру среди православных. Этот законопроект, а также спор о праве Думы одобрять создание нового Морского генерального штаба ускорил уход консерваторов из октябристов, что критически ослабило их центристскую фракцию. Депутаты-клирики и другие «правые октябристы» присоединились к новой коалиции монархистов и националистов в Русском национальном фронте, который доминировал на третьей, четвертой и пятой сессиях III Думы с 1909 по 1912 год[773]. Этот сдвиг вправо изменил Думу как институт. Как отмечает Джеффри Хоскинг в своем исследовании III Думы, Столыпин был вынужден пойти на компромисс с этой новой фракцией, чтобы провести аграрную реформу, которая подразумевала акцент на националистических целях в ущерб другим политическим и социальным реформам: «Почти все другие меры в правительственной программе реформ были выхолощены или полностью отвергнуты – в области фабричной жизни, образования, религиозной толерантности, местного самоуправления и крестьянских судов»[774]. Законопроект, предполагающий легализацию прозелитизма среди православных, был отозван. Дума с небольшим перевесом приняла законопроект о легализации обращения в любую нехристианскую религию, но на него наложил вето Государственный совет (верхняя палата Думы), половина членов которого назначалась царем. Российские подданные имели право законно принять ислам, буддизм или другие нехристианские религии только в том случае, если они могли продемонстрировать наследственную связь с выбранной ими верой и доказать, что они никогда на самом деле не исповедовали православие. Нелегальные новообращенные больше не подвергались жестоким преследованиям, но продолжали терпеть унижения. Например, не могли регистрировать браки в соответствии с традициями своей новой веры[775].

Политическое поражение свободы совести было ударом и по свободе приходского духовенства, и по обещаниям Октябрьского манифеста. Митрополит Антоний и некоторые другие в 1905 году утверждали, что расширение религиозной терпимости подразумевает бо́льшую свободу слова для православного духовенства, поскольку цензура его высказываний базируется на исключении православия из сферы религиозной и идеологической конкуренции. С 1884 года такая изоляция была усилена «епархиальными миссионерами» – особо назначенными Синодом лицами, которые должны были воспринять от обычного духовенства ответственность за борьбу с отступничеством и атеизмом. Эти лица, часто миряне, следили за социальным взаимодействием как православных, так и неправославных и стремились не допустить воздействия на верующих инославной «пропаганды». Как неправославным было запрещено пропагандировать свою веру, так и православным священникам было запрещено участвовать в публичных дебатах с представителями других конфессий или с антирелигиозными активистами. Неспособность Думы утвердить свободу прозелитизма привела к отказу от ослабления этой цензуры для приходского духовенства и усилила власть епархиальных миссионеров по ограничению взаимодействия православного духовенства и мирян с инославными. Приходские священники по-прежнему зависели от этих чиновников в том, что касалось ответов на вызовы их религиозной власти. Нередко в этом помогала местная полиция[776]. В 1912 году, например, священник из города Мытищи жаловался в письме к московскому епархиальному миссионерскому совету, что собрания семи баптистов были незаконными, поскольку они проповедовали его прихожанам. Совет, в свою очередь, пожаловался губернатору, который послал полицию, чтобы прекратить эти собрания[777]. В 1914 году священник Московского уезда сообщил миссионерскому совету о незаконном распространении религиозных сочинений Льва Толстого местной земской библиотекой, и эти материалы были изъяты[778]. Такие случаи демонстрируют незащищенность приходского духовенства, которое чувствовало себя вынужденным полагаться на государственную защиту из‑за ограничений на свободу слова.