Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

Революция 1905 года поставила приходское духовенство в парадоксальную ситуацию. Церковные и государственные власти рассматривали его представителей как потенциально полезных союзников в сдерживании революционной волны и предоставили духовенству расширенную свободу объединений, позволяющую ему формировать пастырские советы, организовывать приходские ассоциации и голосовать за политических представителей. Первоначально эти пастырские сети, похоже, использовали свою политическую свободу для защиты интересов православного крестьянства. Однако политическая активность пастырей стала восприниматься как угроза режиму. Тогда Синод восстановил жесткий контроль над самовыражением духовенства и наполнил Думу священниками, придерживающимися консервативных и националистических взглядов. Чтобы защитить сословные интересы духовенства, церковная иерархия лишила его свободы политического выражения и поставила в зависимость от существующих властей, от Государственного совета до местной полиции. Хотя благодаря этому повороту к власть имущим церковь и извлекла краткосрочные выгоды, такие как бюджетные уступки и укрепление своего привилегированного статуса, она пожертвовала авторитетом пастырей, которые стали восприниматься как еще более тесно связанные с репрессивным режимом. Представительство духовенства в Думе было превращено в дополнительный балласт для раздутого правого крыла, но при этом крайне правые не смогли мобилизовать социальные сети духовенства для поддержки сторонников самодержавия. Неспособность «православного патриотизма» создать правую клерикальную партию не может быть объяснена отсутствием организационных возможностей внутри духовного сословия, которое в то же самое время расширяло сферу активности пастырских объединений.

Православные священники не были «аполитичными», как это представлялось Булгакову в его критике манипуляций с голосованием среди духовенства. По отдельности многие священники выступали организаторами Всероссийского крестьянского союза и способствовали формированию местных отделений этой революционной организации во многих губерниях, в том числе Тверской[806]. В это же время многие другие священнослужители участвовали в митингах и погромах, устраиваемых группировками черносотенцев. Впрочем, совокупно приходское духовенство, особенно после 1907 года, не сыграло решающей роли в ходе российского эксперимента с представительной демократией. Грегори Фриз объясняет их политическую нерешительность разногласиями внутри духовного сословия по признакам богатства, образования и географии: «Возможно, самым ярким элементом церковной политики был не консерватизм или либерализм духовенства… скорее это было сосуществование обоих течений – неспособность церковников высокого и низкого уровня сплоченно бороться за старый режим или даже за новый»[807]. При этом приходское духовенство оказалось более чем способным преодолеть эти социальные и географические границы в своих кампаниях против бедности, неграмотности и голода. Церковная иерархия парализовала политический потенциал епархиальных сетей духовенства в контексте «трьетьеиюньской системы», но не нейтрализовала сами сети. Долгосрочным эффектом опыта думской эпохи стало обострение недовольства приходского духовенства монашеской иерархией. Когда в феврале 1917 года рухнул царский режим, это недовольство вызвало восстание против монашеской иерархии внутри церкви, а епархиальные сети послужили идеальными проводниками этой революции.

Глава 7 Революция в церкви

В своих мемуарах митрополит Евлогий описал епархиальный съезд на Волыни в 1917 году, где он был архиепископом с 1917 по 1918 год. В предыдущие полвека такое собрание созывалось по усмотрению епископа. В нем принимали участие священники, а в последние несколько десятилетий еще и церковные старосты. Но в 1917 году съезд был совершенно другим.