Социальное евангелие в России. Православное пастырское движение в условиях голода, войны и революции

У нас, на Волыни (как и во многих епархиях в те дни), среди низших церковнослужителей, диаконов и псаломщиков, началось брожение. Вскоре их насмешливо прозвали «социал-диаконами» и «социал-псаломщиками». Они потребовали от меня спешного созыва Епархиального съезда для обсуждения текущих вопросов. Я согласился. Съезд собрался на Пасхе. В состав его кроме духовенства вошли представители: 1) от Красного Креста, причем меня, почетного председателя, и епископа Аверкия удалили из состава правления; 2) от Земства; 3) от военных организаций фронта и госпиталей… Перед началом занятий был молебен в церкви. Я сказал «слово» о новой жизни, об обновлении церковной жизни, потому что Церковь не оторвана от общенародной русской судьбы; закончил заявлением о том, что считаю свое присутствие на Съезде излишним, так как будет обсуждаться вопрос о желательности или нежелательности меня как управителя епархии[808].

В течение весны и лета 1917 года аналогичные епархиальные съезды духовенства и мирян состоялись во всех 67 епархиях Российской империи для обсуждения церковной реформы. Причем, как правило, без традиционного благословения епархиального архиерея. Евлогий был популярен на Волыни. Делегация в составе священника, дьякона, псаломщика и представительницы женской организации сообщила ему, что обвинения в черносотенстве и пособничестве старому режиму безосновательны, а потому он остается правящим архиереем[809]. Однако тем же летом не менее 15 других епархиальных съездов сместили своих епископов[810].

Многие православные христиане рассматривали Февральскую революцию как возможность разрешить давние проблемы, с которыми они сталкивались при царском режиме. Иерархия стремилась к административной независимости от светской бюрократии. Приходское духовенство возмущалось почти абсолютной властью, которой обладали епископы в своих епархиях. Мирян возмущало финансовое бремя поддержки духовенства и его учреждений, над которыми они имели весьма ограниченный контроль. Некоторые политики и интеллектуалы требовали демократизации церковного управления. В течение нескольких месяцев после Февральской революции церковь потрясло всеобщее восстание против всех форм церковной власти. Церковь пережила это восстание и с августа 1917 по сентябрь 1918 года провела Всероссийский церковный собор, который восстановил патриаршество и обсудил реформу церковного управления на всех уровнях. Конечный успех реформ зависел от способности сил внутри церкви достичь компромисса в разгар политической и церковной революции. Найти этот компромисс помог дискурс каноничности.

Как только синодальная система утратила политическую поддержку, возникли различные фракции с конкурирующими взглядами на церковную реформу. Начался хаос и на приходском уровне. Повсеместно миряне свергали своих священников. Некоторые нападали на них как на агентов старого режима, другие просто пользовались возможностью захватить приходскую землю[811]. В некоторых случаях прихожане свергали ими же избранных старост, чтобы завладеть вверенными тем приходскими средствами[812]. Этот хаос вызвал тревогу среди православных верующих, особенно среди духовенства, которые одновременно опасались развала церковных институтов и надеялись на перемены. Епархиальные съезды были призваны способствовать широкому обсуждению того, как можно реформировать церковь, сохраняя при этом «каноничность» – институциональную целостность в соответствии с православным церковным правом. Эти главные институты социальных сетей приходского духовенства, которые так долго не могли интегрировать церковь и общество, теперь помогали православному населению преодолеть глубокие разногласия и провести институциональную реформу в условиях разваливающегося государства.