Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Однако самое странное в «Мишени» то, что антиутопические ориентиры фильма соответствовали базовым социальным ориентирам советских утопий (см. предыдущие главы). В «Мишени» до грани краха доведена сама зависимость подобных утопий не только от тоталитарных режимов, но и от самих людей – людей, чье мировоззрение основывается на определенной возрастной иерархии, традиционном гендерном разделении и вере в лучшее, более справедливое будущее, достижимое через личный и технический прогресс. В отличие от привычных антиутопий, где на первый план выдвинута борьба просвещенных интеллектуалов с репрессивным режимом, здесь все внимание сосредоточено на людях среднего интеллекта, тех, кому этот режим позволил процветать, поскольку они исправно следовали идеологически заданным параметрам в карьере, интимной жизни и электоральном поведении. Герои фильма – люди вполне состоявшиеся, образованные, успешные и влиятельные, обладающие достаточными ресурсами для реализации любых желаний. По сути, это повзрослевшие дети из советской подростковой фантастики, выплеснутые в постсоветский мир и столкнувшиеся с капиталистическим будущим, исполненным манящих возможностей.

При подобной экстраполяции в «Мишени» можно увидеть серьезную критику как советской детско-юношеской кинофантастики, так и рассмотренных в главе 2 соцреалистических произведений. В частности, «Мишень» наглядно демонстрирует, что утопии прошлого полностью игнорировали эмоциональный фактор и его влияние на человека. Это помогает нам заметить в соцреалистических советских утопиях (см. главу 2) образ космического будущего как средство обуздания аффективных реакций на повседневные ситуации. Это был прием одновременно риторический и мнемонический, побуждавший зрителя не реагировать чересчур эмоционально на личные неурядицы, а сэкономленные силы вложить в ударный труд во имя всеобщего будущего. В то же время образ грядущей коммунистической утопии служил внутридиегетическим приемом, привносившим в эмоционально стерильные сюжеты необходимое чувство сплоченности: подразумевалось, что в условиях коммунистической утопии общество пребывает в такой гармонии, что все чувства переживаются коллективно и направлены в русло социального прогресса, а не личного удовлетворения. Этот посыл оспаривался как в «Таинственной стене», «Солярисе», «Петле Ориона» и «Звездном инспекторе», о которых шла речь в предыдущих главах, так и в перестроечной фантастике, которой была посвящена эта глава: в центре всех этих фильмов неизменно стоят внутренние метания и переживания героев. Вместе с тем их труднее напрямую соотнести с советским молодежным научно-фантастическим кино, чем «Мишень», – хотя бы потому, что герои последней определенно принадлежат к поколению детей, выросшему на «Большом космическом путешествии», «Москве – Кассиопее» и «Через тернии к звездам».

Глава 7 Провинция «Земля»: образ космоса в российском кинематографе

Оглянуться на Землю с высоты и взглянуть извне

Если в предшествующих главах формирование культурной памяти о космической эре рассматривалось сквозь призму научной фантастики, которая служит дидактическим, мнемоническим и образным средством, то в последних двух главах я постараюсь заглянуть «по ту сторону зеркала». Рассматривая вопрос беллетризации космической эры «в ретроспективе», я обращаюсь к точке пересечения научной фантастики как пространства создания «прошлого будущего» и исторической драмы как пространства его отражения. Каким образом мечты о прошлом преломляются, преобразуются и реинтегрируются в образы этого прошлого в настоящем и проекции его на будущее? Здесь необходимо отметить, что в последнее десятилетие (2010–2020) обращения постсоветской поп-культуры к советской истории освоения космоса все больше привлекают внимание исследователей. Существует достаточно единодушное мнение о том, что первая волна постсоветского переосмысления мифологизированной истории советской космической программы включала в себя множество образчиков постмодернистской деконструкции, призванной подвергнуть критике ушедшую политическую систему и ее основополагающие мифы [Strukov, Goscilo 2016]. В то же время многие исследователи отмечают, что даже в таких возвращениях к различным аспектам советской программы и космической гонки присутствует некий ностальгический элемент: тоска по утраченной мечте о коммунистическом будущем, идеализация хрущевской оттепели, тех или иных сторон советской повседневной жизни и т. д. [Бойм 2013; Rogatchevski 2011: 251–265; Siddiqi 2011].