Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Темпы производства фильмов на космическую тему после 2001 года сопоставимы с аналогичным кинопроизводством советского периода с 1923 по 1986 год; космос вновь объявился на экранах после пятнадцатилетнего затишья, нарушенного лишь «Четвертой планетой» Д. Астрахана – сатирой на советскую коммунистическую утопию, удобно расположившуюся на Марсе (см. главу 2). Новое российское кино о космосе, как правило, предлагало уже не научно-фантастические проекты будущего, но, скорее, размышления о прошлом этого будущего; зачастую подобные фильмы как ностальгия по советскому будущему в целом или одному из базовых мифов советской идентичности – мифу о господстве в космосе [Rogatchevski 2011: 211–265]. Однако, на мой взгляд, возможно и другое, пусть и полемическое, но, пожалуй, весьма продуктивное прочтение. Я сосредоточусь на особом значении «зари» космической эры как своего рода лакановского «господского означающего», способного структурировать реальность. Недавнее переосмысление зари космической эры происходило в рамках хронотопа[93], где три фантомных образа постсоветской российской провинции функционировали в самом широком понимании данного термина: и как структура, способная принимать форму нарратива, и как пространственно-временной аксиологический либо политический ориентир. «Провинция» в русском понимании – это не только местность за пределами центра, но и сами отношения между ними. Чтобы эти отношения исследовать, необходимо сосредоточить внимание на метафорическом измерении «провинциального», вследствие чего мы и обратимся к самим людям, воспоминаниям, идеям и кинематографическим средствам их выражения.

Подобный концептуальный подход к кинематографу предполагает специфическое понимание киноэстетики: эстетика выступает средством выявления несообразностей внутри представляемого мира и, согласно Ж. Рансьеру, взамен привычной рационализации уже существующих смыслов предлагает новое их распределение [Rancière 2013][94]. В свою очередь, это предполагает отказ от стандартных методов анализа и опору на потенциал методологически комплексных интерпретаций. Мое «пристальное киночтение» будет направлено не на сценарные приемы, мизансцены, музыку или характеры, а на функционирование фильмов как агентов, потенциально способных вмешиваться в реальность. Рассматриваемые фильмы в трех различных измерениях развивают хронотоп зари космической эры, отражая тем самым и три специфических аспекта постсоветского провинциального пространства: А. Учитель в своем фильме озабочен проблемой личности, А. Федорченко – памятью, а А. Герман-младший – универсальной аксиологией.

Провинциализация субъекта: «Космос как предчувствие»

В западном прокате фильм А. Учителя «Космос как предчувствие» называется весьма банально: «Грезы о космосе» [Dreaming of Space]. Если бы название было переведено точнее [Space as Premonition], оно послужило бы нам элегантным обоснованием предлагаемой в настоящей главе смене аналитической оптики. Тем не менее большинство рецензентов мало интересовались тонкостями перевода оригинального названия, уделяя внимание чему угодно, но только не космосу. Причина, в принципе, понятна: фильм представляет собой простое и меланхоличное, стилизованное повествование, события которого происходят в конце 1950-х в захолустном городке на севере России. Это история о двух мужчинах, их отношениях с двумя женщинами и желании участвовать в программе отбора космонавтов для первого запуска. Космос здесь вроде и присутствует, но как-то маргинально, в тени, так что его нетрудно принять за обычную живописную декорацию для развивающейся мелодрамы. Но я постараюсь опровергнуть такое прочтение и показать, что ни репрезентация, ни психология не играли в фильме ключевой роли. На самом деле весь фильм представляет собой попытку ответить на основополагающий вопрос: каким должен быть человек, достойный все еще абстрактной, но неминуемо наступающей космической эры? Но вопрос не задается напрямую, а ответ на него не выводится из характеров персонажей или кинематографических приемов.