Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Поскольку первые достижения советской космической программы требовали слаженного участия различных лиц и организаций на общегосударственном уровне, события этого периода определялись идеями, исходящими из центра. Однако эти идеи воплощались в жизнь в условиях провинции, на далеких тренировочных полигонах, где готовили к полетам космонавтов и технику. Помимо этого сугубо фактического наблюдения, я полагаю, что изменившееся восприятие отношений между центром и периферией в преддверии космической эры – восприятие, в котором центр как географическая точка сменился центральной целью, а все то, что не имело прямого отношения к достижению этой цели, определялось как периферия, – соответствует отношению к провинции, типичному для русской культурной географии: провинция связана с движением к центру и обратно, с конституированием субъектности и агентности, с общими представлениями о мире и собственном в нем месте. В подтверждение этой мысли я подробно рассмотрю три высоко оцененные критиками киноработы, которые именно в силу нетипичного отношения к советской космической истории и ее идеалам были весьма сдержанно приняты широкой зрительской аудиторией. Итак, для прояснения взаимодействия понятий провинции и космического пространства обратимся к следующим фильмам: «Космос как предчувствие» А. Учителя (2005), «Первые на луне» А. Федорченко (2004) и «Бумажный солдат» А. Германа-младшего (2008).

Провинция на заре космической эры

Каким образом космос, будучи горизонтом мыслимого и достижимого, провоцирует переосмысление отношений центра с периферией? Прежде всего, самый беглый взгляд на историю космической эры позволяет заметить, что по поводу значимости первых полетов в космос не существует истинного единодушия. Если оглянуться на несколько десятилетий назад, выражение «заря космической эры» – привычный штамп для обозначения периода, когда после запуска «Спутника-1» в 1957 году человек впервые преодолел земную орбиту, – представляется поэтической метафорой, поскольку отсылает к определенным событиям и их последствиям (реальным и подразумеваемым), посредством риторической образности, а не аналитической точности. «Заря космической эры» – словосочетание-образ, намекающее на новое начало, на появление новой системы пространственно-временных координат; если принять этот намек всерьез, словосочетание и передаваемую им идею можно рассматривать как некий поворотный пункт, столь важный, что скажется даже на самом определении человеческой природы[92]. Многие мыслители говорили о последствиях пилотируемых полетов в космос. «Факт свершившегося полета в космос знаменует сегодняшний мир и наше современное существование как людей на глубочайшем уровне», – писал Г. Андерс [Anders 1994: 117]. Если Х. Арендт видела в запуске первого спутника и наступлении космической эры «начало отчуждения мира», фатальный отрыв человека от своей подлинной сущности в пользу научно-технического прогресса [Арендт 2000: 329–367], то для Андерса полет в космос был знаменательнейшим событием, показавшим человеку, сколь мала и непримечательна колыбель его существования Земля, если взглянуть на нее из необъятных космических высот. Примерно в тот же период Ж. Лакан теоретически осмысливал высадку на Луну как событие математического языка, поскольку, как и ряд других научных достижений, оно постулировало автономность означающего и, следовательно, самым радикальным образом сказывалось на вопросе о субъектности [Лакан 2000: 63]. Со временем обе точки зрения, по-видимому, интегрировались в более привычные нарративы. Полеты в космос превратились в побочный эффект «реальной политики», поддерживавшей развитие средств слежения и прочих военных технологий. Однако подобная рационализация все же не полностью упразднила некоторую общую восторженность, вызванную началом космической авантюры человечества; ощущение некоего тревожащего чуда присутствовало и в описании тех событий, и в дальнейших научных исследованиях, так или иначе связанных с освоением космоса.

Поэтому вместо того, чтобы всматриваться в изменчивую социокультурную динамику, сопровождавшую первые полеты в космос, я предлагаю сосредоточиться на константах, а именно таких неотъемлемых атрибутах космической эры, как упорство и ощущение чуда. Вслед за Андерсом и Лаканом я полагаю, что полет человека в космос, и как событие, и как предпосылка грядущей космической эры, – повлек за собой радикальную переоценку всей человеческой ситуации и субъектности. Иными словами, если космический полет и космическая эра рассматриваются как первостепенная цель, главный горизонт человеческой деятельности, то все остальное становится периферийным. При этом периферия остается решающим фактором, определяющим и сам центр, и динамику центра – периферии. Как я покажу далее, это соответствует динамике провинции в привычном ее понимании русской культурной географией: как связанной с движением к центру и обратно, конституированием субъектности и агентности и общими представлениями о мире и месте в нем человека.