Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Символическая «оттепель» законсервировалась во времени где-то в советской глубинке, словно напоминая, что она, как и материальное (реальное) переживание наступающей космической эры, совершенно герметична и недоступна современному зрителю. Знаками этой оттепели пронизано все вокруг: одежда персонажей, их прически, диссонанс между увлечением наукой и ужасными бытовыми и рабочими условиями. Вселенная фильма простирается от Москвы, где работают главные герои, врач Даниил (Мераб Нинидзе) и его супруга Нина (Чулпан Хаматова), до Байконура, куда они отправляются, чтобы участвовать в подготовке космонавтов к полету (это они так думали; впоследствии оказывается, что программа была фарсом). Выраженная сюжетная линия в фильме отсутствует: скорее он напоминает делезовский образ-время (комбинацию кадров, создающих собственную уникальную темпоральность вместо того, чтобы представлять действие в реальном времени), словно подсказывая, что вся эта эклектичная символическая вселенная служит лишь амплификацией, фоном, призванным эмоционально усилить ужас катаклизма, происходящего совсем на ином уровне [Делез 2004].

В фильме конструировалось апокалиптическое время. В этом и состояла единственная функция «символизма» первого полета в космос – символизма, пропахшего бараком и размытой лагерной грязью, «условиями труда» на байконурской стройке. В местных бараках ютились невротичные потомки советской интеллигенции, а возможно, и интеллигенции XIX века. Даниил живет «идеей», а Нина, как видно, любовью, поскольку единственное ее действие в фильме – это попытка противодействовать растущему охлаждению к ней мужа. Даниил по темпераменту холерик, Нина же несколько истерична. Их диалоги весьма напоминают чеховские, а в конце фильма Нина и любовница Даниила Вера (Анастасия Шевелева), сблизившиеся после его смерти, нарочито циничным тоном[99] декламируют отрывок из «Дяди Вани»:

Мы, дядя Ваня, будем жить. Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а [потом] мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько […] и мы с тобою […] увидим жизнь светлую, прекрасную…[100]

Подобные диалоги на фоне апокалиптической темпоральности фильма усиливали впечатление, что полет в космос – это одновременно невероятный научно-технический прорыв и совершенно бессмысленный порыв. Об этом говорит и визуальный ряд фильма, и действия персонажей: так, будущие космонавты праздно бродят по грязи в скафандрах, а съемка общим планом только подчеркивает бессмысленность происходящего. Постепенно и сам Даниил утрачивает ощущение смысла и связи с реальностью: он садится на велосипед, катается по болотам, а после теряет сознание и умирает от сердечного приступа. Его бледность и постоянный кашель также служат отсылкой к стереотипному образу провинциального интеллигента XIX века – изможденного, усталого, физически слабого и беспомощного в быту сельского врача или учителя [Narvselius 2012: 108–109].

Предчувствие космической эры в этом фильме выступает как фрагмент мифа об оттепели, служащий поводом, с одной стороны, для попытки объединить «космические» вопросы о жизни и судьбе с «земной» любовью, а с другой – для размышлений о неизбежности технического процесса. Попытка «синтеза» провалилась: жить остались лишь Нина с Верой, но их деятельность мало влияла на что-либо за пределами сугубо бытовых вопросов, таких как планы сделать ремонт. Герои фильма, эти индивидуалисты с обостренными эмоциями, выступающие как символ интеллигенции, просто не приспособлены к выживанию в новом темпе жизни, задаваемом техническим прогрессом: им остается либо умереть (как Даниилу), либо продолжать жить, но уже не помышляя о каком-либо деятельном участии в жизни.

Благодаря символической поэтике фильма советский космический миф приобретал подспудные обертона, не укладывавшиеся в рамки обычных попыток рассказать «о других героях, кроме космонавтов». Скорее, здесь речь шла о том, как космическая программа сказывается на жизни человека: что происходит с человеком, которого отправляют в малоизученную, чуждую среду. Выбор места действия (далекий Байконур) позволил особенно ярко высветить именно этот вопрос: столь же мифической, как образ интеллигенции, была здесь показана и провинция – бескрайняя и пустынная, технически отсталая, с бессмысленным нагромождением разрозненных реалий: ржавые велосипеды, верблюды, портреты советских вождей в громоздких рамах, украшенных большими лампочками, и т. п.