Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

В фильме отражалось становление мифа, в котором советская космическая программа представала как нечто весьма запутанное, во многом вымышленное и в значительной степени обусловленное противостоянием центра и периферии. При этом фильм, основанный на твердой убежденности в насущной необходимости космических полетов, равно как и на стремлении навести порядок в окружающем их хаосе вымысла, подчеркивает ту же динамику физических и ментальных путешествий, что свойственна представлению о постсоветской провинции. Как в «Брате» (1997) А. Балабанова, в «Первых на Луне» данный аспект провинциальной темы освещается на самом что ни на есть материально-житейском уровне. Кроме того, одну из особенностей провинции – готовность верить историям, услышанным от центра и рассказанным центром, – фильм приписывает самим людям, а не фактору отдаленности того или иного географического региона. В этом смысле Федорченко показал, что нарративы и образность увековеченных событий могут приниматься за чистую монету (а не за какую-то стародавнюю сказку) лишь теми субъектами, которые не вполне принадлежат центру.

Бумажные солдаты космической империи: провинциальная динамика универсальной аксиологии

В ходе нашего анализа целесообразно рассмотреть фильм А. Германа-младшего «Бумажный солдат» – своеобразный синтез ключевых идей двух рассмотренных выше киноработ. Во-первых, «Бумажный солдат» обращается к идее исключительности все еще наступающей космической эры, чтобы подчеркнуть ее возможные последствия для человечества. Во-вторых, согласно часто цитируемому высказыванию самого режиссера, «это фильм о том, чего не было, но что могло бы быть». Подобно «Космосу как предчувствию» и «Первым на Луне», это было не фактографически точное описание событий, а вынесение отсылающих к историческим реалиям идей и символов на уровень чистого вымысла. В отличие же от рассмотренных выше фильмов, главной идеей здесь было не препарирование субъекта или памяти о советской космической программе; на кону оказывались сами очертания постсоветской национальной идеи, а точнее, ее обоснованность в мировосприятии интеллигенции. Последняя в фильме воплощала расхожий советский миф-клише о русской интеллигенции досоветского времени: то была особая социальная прослойка людей, весьма образованных, озабоченных положением человека в современном мире, морально-нравственными ценностями, распространением знаний и осмыслением происходящих событий и при этом чрезвычайно непрактичных в повседневной жизни [Narvselius 2012: 108]. По убеждениям это, конечно же, идеалисты, противники материалистических идей, таких как вера в необходимость технического прогресса и приравнивание его к успеху. Что интересно, этот несколько абстрактный и вневременной образ интеллигенции в фильме накладывался на столь же абстрактную провинцию, где и происходили важнейшие события, подготавливавшие наступление космической эры.

На мой взгляд, оба образа – интеллигенции и провинции – следует трактовать как вымышленно-мифологический продукт постсоветского воображения. Все основные пространственно-временные координаты в фильме также явно вымышлены. Даже без намека самого Германа-младшего на вымышленную локализацию действия, нетрудно понять, что фигурирующие на экране время и пространство никоим образом не претендуют на реконструкцию прошлого или же деконструкцию мифов о нем. Это же подчеркивало и название фильма, отсылающее к любимой в диссидентской среде одноименной песне Б. Окуджавы, написанной в 1959 году. Но, по некоторым сведениям, популярной песня стала не раньше 1962 года, – в любом случае в 1961 году, до полета Гагарина, когда разворачиваются события фильма, она еще не была всенародно известной. Однако сегодняшний зритель видит в фильме просто совокупность символов, так или иначе принадлежащих оттепели. Их разрозненность как будто специально подчеркивала, что для данного фильма оттепель – не что иное, как набор условно связанных между собой символов, которые вчуже можно удобно и забавно комбинировать в интеллектуальной игре интертекстуальных ассоциаций.