Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

В данной главе я постаралась показать, что такого рода ретроспективные сюжеты о том, «что могло бы быть», не стоит с налета списывать в разряд «ностальгии по будущему», ведь в них присутствует глубокое осмысление значения прошлого в настоящем [Siddiqi 2011: 305]. Все три фильма объединены открытостью и подчеркнутой неангажированностью исходных позиций: вместо оценки результатов советской космической программы или политических аспектов того времени, они рассматривали само событие наступления космической эры как ключевой пункт, влекший за собой множество земных вопросов. Так, «Космос как предчувствие» показал, что космическая эра могла настать (и настала) исключительно благодаря внутренне расколотому, противоречивому субъекту, удерживаемому от распада лишь постоянным действием, направленным в неведомое и магически манящее космическое пространство. Фильм «Первые на луне» обыгрывал возможность создания «фактографической» истории о «страшных тайнах» советской космической программы, успешно показав, что такая история-перевертыш будет столь богата на несоответствия, что окажется чистым вымыслом, независимо от километража отснятой пленки с якобы архивными материалами. Схожее настроение присутствовало и в «Бумажном солдате», однако здесь псевдоисторический драматизм показан с точки зрения интеллигенции – условной социальной группы, которой традиционно приписывалась тяга к идеализму и нежелание иметь дело с материальным. Косвенным образом все три фильма предлагали новое, постсоветское осмысление провинциальности, так как сам космос в них оказывался местом таким же воображаемым, как центр и периферия в предшествующей русской культуре. Фильмы подходили к природе личности, памяти и национальной идеи, пользуясь одной и той же отправной точкой – советской космической программой, ставя, таким образом, ряд вопросов касательно этого столпа советской идентичности и указывая на то, что все три вышеозначенные области не только «нужно», но и действительно можно переосмыслять, если не впадать при этом в ностальгические или иные эмоционально инспирированные оценки прошлого. И в этом смысле все рассмотренные в главе фильмы объединяет чрезвычайно критический импульс, поскольку история и память рассматривается в них как место утопической реконфигурации прошлого во имя будущего иного рода.

Глава 8 Переосмысление советской космической истории в современных российских блокбастерах

Космическая эра как музей

За последние два десятилетия российские продюсерские компании при поддержке государственных структур, в частности Фонда кино и Министерства культуры, выпустили более десятка художественных фильмов, посвященных истории советской космической программы. Даже при поверхностном рассмотрении нетрудно заметить постепенную смену преобладающих тем, образов, нарративов и эстетических предпочтений. Так, фильмы нулевых («Первые на луне», «Космос как предчувствие», «Бумажный солдат»), о которых шла речь в предыдущей главе, намеренно шли вразрез с принятыми в советском игровом кино о космосе нарративными условностями, такими как линейно развивающийся, нормативно-оптимистический сюжет со стандартным набором исторических персонажей. Кроме того, реквизит, различные ракурсы съемки и внедиегетический звук использовались в них для того, чтобы превратить кинематографический хронотоп начала космической эры в некую отстраненную, вымышленную конструкцию, что позволяло подробно прояснять философские и социокультурные предпосылки, лежащие в основе этого хронотопа [Høgetveit 2018].

Напротив, режиссеры фильмов о космосе, вышедших в 2010-е годы, снова начали изображать историю советской космической программы как достижения абсолютно выдающегося. Полные аллюзий к менее однозначным лентам 2000-х, эти фильмы в новом постсоветском контексте переосмысляли и безоглядно-патриотический, и просоветский нарратив. В этой главе мы рассмотрим три подобных работы: «Гагарин. Первый в космосе» (2013), «Время первых» (2017) и «Салют-7» (2017). Как мы увидим далее, это новое пополнение в копилку российского игрового кино о космической эре обыгрывало советские мифы, заново эстетизируя и политизируя их. Однако в отличие от раннего постсоветского кино 1990-х, рассмотренного С. Бойм в исследованиях о киноностальгии по СССР, эти новые фильмы были движимы чем угодно, но отнюдь не логикой упадка; поэтому я склонна воспользоваться в их рассмотрении оптикой «ностальящего» и поставить следующие вопросы: каким образом происходит кинематографическая беллетризация истории советского космоса, как соотносится подобный вымысел с реальными событиями и каково его отношение к утопическому импульсу советской научной фантастики, о котором мы подробно говорили в предыдущих главах?