Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Самым удобным разрешением столь неудобной путаницы мог бы послужить юмор. Однако в нашем случае русский зритель платил за этот юмор весьма высокую цену. Выполненный в традициях документального жанра, фильм настаивал на правдивости истории о первом советском «космопилоте», который якобы долетел до Луны, в результате аварии приземлился где-то в Чили, на обратном пути в Москву попал в психиатрическую лечебницу в Чите и оказался в итоге на арене цирка, где исполнял роль князя Александра Невского. Другие персонажи – единственный оставшийся в живых член группы потенциальных «космопилотов», конструктор первой ракеты Федор Супрун (Андрей Осипов), приставленный к «космопилотам» сотрудник спецслужб с «кинокамерой СК-29 для скрытого наблюдения», работница читинской психбольницы – с удивительной готовностью отвечают на вопросы съемочной группы. «Все, что было, должно быть снято, а если снято – значит, было», – задумчиво отмечает сотрудник киноархива ФСБ, провожая съемочную группу к нужному стеллажу. Юмор действительно нейтрализовывал путаницу, производимую фильмом, но, повторю, у него была своя цена: требовалось признать, что задействованные в этом бурлеске персонажи также чрезвычайно забавны. Потенциальные «космопилоты» – Ханиф Фаттахов (в молодости – Алексей Славнин, в старости – Анатолий Отраднов), сирота, «бывший казанский беспризорник, с любовью взращенный [советским] народом», устроившийся после всего бутафором в Зоологический музей и дни напролет мастерящий огромные модели насекомых, и лилипут Михаил Рощин (Виктор Котов), циркач и «человек-ядро», ушедший затем в цирк лилипутов, куда и приехала расспросить о нем съемочная группа, – оба так прочно укоренены в комизме, как в своих диегетических позициях[96].

Фильм Федорченко деконструирует миф о мифе. Это деконструкция юмористическая, но при этом она не допускает и тени сопереживания, так как все герои фильма возведены в ранг мифических героев, а следовательно, в них нет ничего человеческого. Повествование развивается в карнавальном духе: кажется, что никогда не закончится хоровод диковинных, эксцентричных персонажей, много лет назад вместе участвовавших в общем деле, а теперь вновь собранных вместе во имя того же дела; они представлены сильными (они ведь очевидцы, поэтому говорят правду) и беспомощными (так как говорят сущую бессмыслицу, застряв в бессмысленной игре пустых означающих, пробужденных к жизни псевдодокументальным жанром); карнавал и служит главным двигателем фильма[97]. Изображение сопровождалось советскими патриотическими песнями разных лет и типичными для советской фантастики электронными «бипами»; визуальный ряд также представлял собой своего рода бриколаж: куски исторических съемок вперемежку с псевдодокументальными сценами и кадрами из советских фильмов о космосе. Единственным фильмом, представленным здесь как несомненный вымысел, был «Космический рейс» В. Журавлева, также посвященный возможному полету на Луну; как уже говорилось в главе 3, он получил широкое признание как знаковая кинокартина советской космической эры, особенно учитывая до странности точное предвосхищение грядущих полетов в космос.

Таким образом, как ни парадоксально, единственной прочной основой «Первых на Луне» был вымысел, который, в постмодернистском понимании, не заменял утраченную, а возможно, никогда и не существовавшую реальность, но был представлен как образ, указывающий на страшную пустоту, скрытую за театральным занавесом[98]. Именно потому так важны были фантастические кадры из «Космического рейса»: тем самым гарантировалось, что хоть чему-то можно доверять – по меньшей мере часть вымысла действительно была вымыслом. Прочие сцены большей частью лавировали между вымыслом и реальностью, как, например, кадры подготовки космопилотов, заснятой камерами наблюдения. В фильме даже нашлось место для отрывка из «рекламы» этой модели камер, что усиливает общее впечатление жутковатой странности: фальшивым оказывается все. Это была «документалистика», основанная на поддельных фактах и ложных показаниях.