Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Вам, коммунистам двадцатого века! «Туманность Андромеды» и наследие соцреализма

В 1934 году произнесенная А. А. Ждановым на Первом всесоюзном съезде советских писателей речь, в которой социалистический реализм был объявлен каноническим стилем советского искусства [Жданов 1934: 2–5], положила конец утопической линии творческого поиска, заданной кубофутуризмом, конструктивизмом и супрематизмом; эти направления начали обвиняться в «формализме», буржуазных политических предпочтениях и оторванности от реалий советской жизни. Чуть более десятилетия спустя размышления о состоянии современного общества в свете окончания Второй мировой войны привели к переосмыслению нормативной ориентации и ценности авангарда и в Западной Европе: некоторые движения, такие как итальянский футуризм, были отвергнуты из-за их увлеченности фашистской политикой и, следовательно, имплицитной склонности к тоталитаризму [Bowler 1991: 763–794]. В то же время ни официальная политика, ни стилистические рекомендации не определяли европейское культурное производство в той степени, что имела место в Советском Союзе. Культурному производству и кино как «важнейшему из искусств» здесь предписывалось изображать будущее так, будто оно уже наступило. Вкупе с известными жанровыми предпочтениями политических вождей (Сталин, к примеру, любил музыкальные кинокомедии) это привело практически к полному отсутствию научной фантастики на экранах кинотеатров [Anderson 1995: 38–48].

Курс на социалистический реализм, по сути, объявлял вне закона научную фантастику, которая вместо того, чтобы трактовать науку в реалистическом духе (подобно так называемой фантастике ближнего прицела, изображавшей «ближайшее будущее» и рассуждавшей о влиянии на него текущих научных достижений), предпочитала рисовать продиктованные воображением футуристические образы будущего общества [Федоров 2011][38]. После того как на ХХ съезде КПСС в 1956 году культ личности Сталина был осужден тогдашним генеральным секретарем КПСС Н. С. Хрущевым, диктат соцреализма, а с ним и «ближний прицел» как императив для всей научной фантастики, был снят. Однако отдельный совет по приключенческому и научно-фантастическому кино при Союзе кинематографистов появился лишь в 1981 году[39]. Этим обстоятельством объяснялась относительная скудость советской научно-фантастической продукции, зато ее аналитическая ценность повысилась. Научно-фантастические произведения «ближнего прицела», о которых пойдет речь в следующей главе, были не столько озабочены самой возможностью построения утопического общества – ведь это, так или иначе, обязательное условие для жанра! – сколько тем, что рассматривалось как практически неизбежное и позитивное следствие научного прогресса. Так что, подобно снятой в 1962 году «Планете бурь», «Туманность Андромеды» – как книга (1955–1956), так и кинофильм (1967) – была задумана, понята и принята как радикальный вызов, брошенный обилию канонов, порожденных предшествующими тремя десятилетиями научной фантастики. В то же время ее следует рассматривать в контексте внутренних трудностей культурного производства в эпоху брежневского застоя (1964–1982), сменившую относительную либерализацию хрущевской «оттепели» (1956–1964).

Если «Аэлиту» снял режиссер, до своего возвращения в СССР весьма преуспевший и в жанре буржуазной мелодрамы, то экранизировавший «Туманность Андромеды» Е. Шерстобитов был известен как создатель детско-юношеских фильмов с ярко выраженной нравственной и политической «моралью»; как явствует из его фильмографии, он продолжал работать на киностудии им. Довженко вплоть до распада СССР в 1991 году[40]. Это отчасти объясняет общую риторику фильма, с ярко выраженным одобрением и даже гордостью за советский коммунистический проект. Что примечательно, первая версия фильма, смонтированная под руководством Шерстобитова в 1967 году, была заново отредактирована в 1980-м: хронометраж фильма уменьшился, а открытые упоминания о торжестве коммунизма в двадцатом веке были по большей части вырезаны[41]. В этом отразилась не только тогдашняя политика памяти, согласно которой статус картины как первого советского научно-фантастического кинофильма был важнее, чем прославление в ней коммунизма, но и надежда на экспорт фильма на зарубежные рынки.