Советская кинофантастика и космическая эра. Незабвенное будущее

Фильм может быть понят как «финальный аккорд детства», или «прогресс на пути к взрослой жизни», – ведь молодые герои в итоге делают выбор в пользу общего дела: Нийя, по ходу фильма все активнее участвующая в земной жизни, принимает решение пересилить вживленный ей в мозг «центр послушания», заставлявший ее подчиняться властям родной планеты, влюбляется, но потом одолевает и это последнее, романтическое искушение и возвращается на Дессу; Степан, исполненный идеалистических представлений о бескорыстной любви и трансгрессивных порывов, вызванных первым юношеским чувством, возвращается домой, в семейную ячейку, к коллективному труду. Так коллективно пропагандируемая мораль позволила бесполому будущему восторжествовать над сентиментальным настоящим. Интересно, что структурно схожий процесс – интеграции, трансгрессии и катарсиса – был представлен и в «Человеке, который упал на Землю» (1976) Н. Роуга.

Экипаж как проверка на гендерную социализацию

Есть один важный аспект, который роднит «Через тернии к звездам» с детско-юношеской кинофантастикой. Каким бы ни было главное «испытание», через которое должны были пройти юные герои (полет в космос, встреча с инопланетянами и т. п.), параллельно с важностью товарищества и верностью Родине как высшей ценностью они усваивали еще один урок – гендерный. Причем урок этот предназначался скорее девочкам, чем мальчикам. Так, гуманоид Нийя в «Через тернии к звездам» не училась не только быть человеком, но и тому, что от нее ожидалось, как от земной женщины[67]. Ее удивительное волевое решение вернуться на умирающую планету было отчасти обусловлено как раз тем, что она была всего лишь гуманоидом, а не коренной жительницей Земли. Напротив, в «Москве – Кассиопее» и «Отроках во вселенной» девочки-космонавтки прекрасно усвоили отведенную им вспомогательно-декоративную роль в полете: никаких серьезных решений они не принимали, но при этом неизменно подбадривали и поддерживали «мужскую» часть экипажа.

В «Большом космическом путешествии» этот «урок» преподан еще более отчетливо: мечтательный характер космонавтки Светы подчеркивают песни (например, «Я заметила однажды» А. Рыбникова на слова И. Кохановского), то и дело мысленно возвращающие ее на Землю и сопровождающиеся «романтическим» набором спецэффектов. Фантазии Светы, представленные в видеоклипе – вставной музыкальной интермедии, служащей развлекательным отступлением и в то же время раскрывающей характер персонажа, – связаны как с ее напарником-мальчиком, так и с пресловутым женским началом – родной Землей. Клип начинается в самый критический момент повествования, когда Свете нужно выполнить рискованное задание. По сути, в нем вкратце отображаются ее размышления о предстоящем космическом путешествии, в которых она сама и ее товарищи-мальчики предстают юными покорителями космоса, решительными и серьезными. Но в фантазии Светы эти размышления тут же сменяются картинками земной жизни: ей видится зеленая лужайка, по которой она бежит вместе с товарищем и временным командиром экипажа Федей Дружининым под весенним ливнем мимо людей с цветными зонтиками; ей видится Земля. Кроме того, у Светы невероятно развита интуиция, хотя Федя зачастую попросту отмахивается от ее наитий как от «болезненных галлюцинаций», свойственных «девчонкам». А Саша никогда не сомневается в правоте старшего товарища (неясно, связано ли это с возрастом, временным командирским статусом Феди или его гендером). В финале выясняется, что исполняющий командирские обязанности Федя с самого начала знал о том, что вся их миссия – лишь симуляция. Однако никто из ребят не называет его лжецом, а Света ничуть не кичится проницательностью, которую она проявила в середине полета, хотя тайное давно стало бы явным, если бы Федя категорически не отмахнулся от ее догадок[68]. Таким образом, «девчоночий» статус Светы в фильме одновременно превозносится и дискредитируется. Превозносится он признанием ее умственных способностей, а дискредитируется, как ни странно, сомнением в ее способности мыслить рационально. Подобного рода контрасты особенно ярко проявлялись в детско-юношеском кино, поскольку возраст героев гарантировал отсутствие романтических элементов в сюжете.