Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945

Отмечалось терпимое отношение к немецким военнопленным в тех городах, которые не знали оккупации, вплоть до того, что пленные могли без опасности для себя передвигаться по городу без конвоя[2028]. В СССР, в отличие от нацистской Германии, как справедливо отмечает В. Б. Конасов, «вместо геноцида против обезоруженных солдат и офицеров вермахта в ход было пущено гораздо более цивилизованное оружие: разоблачение бесчеловечной фашистской идеологии и практики, с одной стороны, и пропаганда гуманного отношения к поверженному противнику — с другой»[2029]. На тех советских заводах, где немецкие военнопленные и советские граждане работали вместе, они вступали в контакт друг с другом. Широкий характер приобрели «дружеские беседы, ухаживания, тайные встречи, совместные выпивки и прочие „интимные связи“». За подозрениями в «интимных связях» нередко скрывалась обычная жалость и стремление помочь военнопленным. Такие нежелательные с точки зрения государственной политики дружеские взаимоотношения приобрели «особый размах и политическое звучание». В июне 1944 г. была издана специальная директива НКВД о решительных мерах по пресечению этого явления. Однако вплоть до репатриации военнопленных эту «проблему» решить так и не смогли[2030].

Изменение в лучшую сторону в отношении населения СССР к немецкому народу произошло в заключительный период войны. Из-за особенностей национальной психологии нередким было проявление чувства жалости к поверженному врагу, которое вытесняло угнездившуюся ненависть. Во время шествия пленных немцев по улицам Москвы и Киева в июле 1944 г., в то время как одни граждане кричали: «Сволочи, чтобы они подохли» и «Расстрелять их всех надо»[2031], другие молча провожали взглядами темные, сгорбленные фигуры, а женщины и дети со слезами на глазах протягивали им хлеб[2032], кое-кто кидал в толпу пленных яблоки и табак[2033]. Во фронтовом фольклоре всё более ощущались нотки сочувствия к «обманутому немецкому солдату». В сатирических песнях последнего периода войны немецкий солдат изображался человеком, начавшим осознавать лживость фашистской пропаганды. Сама жизнь давала материал для такого толкования (переход на советскую сторону, сдача в плен германских военнослужащих)[2034].

Хотя после вступления советских войск на территорию Германии были отмечены различные эксцессы и акты мести, моральный облик Красной армии и народа-победителя определял природный гуманизм. По определению историка Н. Д. Козлова, «армия самозащиты и возмездия не стала армией лютой мести». На призывы к мести, которые вырывались у советских военнослужащих после того, как они увидели зверства нацистов и мучения советских людей, другие, более умудренные люди отвечали: «Нужно воевать с врагом, а если от нашей руки, пусть и невзначай, погибнет хоть один безвинный ребенок, не будет ни прощения, ни оправдания»[2035]. Характерным стало преодоление мстительных чувств, проявление «великодушия победителей». Гуманность по отношению к немцам была удивительна даже для самого населения Германии[2036], которое ожидало совсем другого.

В тылу СССР власть предпринимала усилия по пресечению доброжелательного, гуманного отношения к немцам. Одним из способов служила «маленькая хитрость» — перед прибытием депортированных немцев чиновники не уточняли, что это граждане СССР, не имевшие никакого отношения к Германии. Поэтому многие местные жители вначале думали про советских немцев, что это и есть «те самые» немцы — германские оккупанты[2037]. Среди населения проводилась работа, которая ставила своей целью пресечение всякого общения с трудмобилизованными немцами. Особое внимание обращалось на недопустимость обмена вещами и продуктами питания, оказания немцам какой-либо помощи. Людям пытались внушить, что советские немцы являются «немецкими (то есть нацистскими. — Ф. С.) пособниками» и любые контакты с ними означали «разглашение государственной тайны»[2038]. Всех, кто хоть раз замолвил за немцев слово или помог им в чем-либо, вызывали в парткомы и органы НКВД, где им втолковывали, что «они не патриоты своей Родины, так как связываются с врагами народа». Особенно сильное давление оказывалось на мужчин и женщин любой национальности, если они вступали в брак с немцем или немкой. Для таких людей движение по служебной лестнице было закрыто[2039].

Местные партийные органы стремились пресечь предоставление немцам любых «привилегий», даже обоснованных, таких как получение скота взамен сданного государству при депортации, а также трудоустройство немцев «на легкую или ответственную работу» (счетовод, бригадир, агроном)[2040]. Пресекалось и «очеловечивание» немцев-оккупантов в материалах пропаганды. В частности, военный отдел Совинформбюро не дозволил выход в газете «Красная звезда» статьи, которая якобы ставила под сомнение «вандализм немцев» — автор статьи писал, что «стоит немцам объяснить, что, например, Пушкин — русский, а не еврей, как немцы проникаются к нему почтением»[2041].