Советская нация и война. Национальный вопрос в СССР, 1933–1945

2 ноября 1942 г. митрополит Киевский и Галицкий Николай был назначен членом Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам и общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК)[908]. Несомненно, это решение было мотивировано прежде всего желанием усилить пропагандистский потенциал комиссии[909], однако оно же явилось одним из проявлений налаживания отношений с РПЦ. В дальнейшем митрополит Николай стал связующим звеном между церковью и государством и в других сферах деятельности. 10 мая 1943 г. он принял участие во Всеславянском митинге[910], а затем принимал участие и в других мероприятиях Всеславянского антифашистского комитета[911]. ЧГК привлекала священнослужителей РПЦ к работе своих комиссий на местах[912].

Новый период в отношениях между государством и конфессиями ознаменовался публикацией 10 ноября 1942 г. в центральной советской прессе телеграмм высших церковных иерархов РПЦ — патриаршего местоблюстителя и митрополита Николая, адресованных И. В. Сталину по случаю 25-летней годовщины советской власти. Патриарший местоблюститель приветствовал И. В. Сталина как «богоизбранного вождя наших воинских и культурных сил, ведущего нас к победе над варварским нашествием, к мирному процветанию нашей страны и светлому будущему ее народов». Митрополит Николай от имени верующих Украины передал И. В. Сталину «горячие молитвенные пожелания от Всевышнего здравия Вашего на долгие годы, а нашей дорогой родине скорейшего очищения под Вашим водительством от немецкой нечисти»[913]. Телеграммы церковных иерархов на имя И. В. Сталина свидетельствовали не только о продолжении патриотической политики церкви, но и о начале сближения политических позиций церкви и советского руководства, в том числе по ситуации на оккупированной территории Украины, где в это время ширились и церковный раскол, и антисоветское националистическое движение.

5 января 1943 г. в телеграмме на имя И. В. Сталина патриарший местоблюститель сообщил, что РПЦ инициировала сбор пожертвований на постройку танковой колонны имени Дмитрия Донского[914] (с таким призывом к пастве церковь обратилась 30 декабря 1942 г.)[915]. Патриарший местоблюститель попросил разрешения открыть в Госбанке специальный счет для перечисления этих пожертвований[916]. До тех пор банковского счета у РПЦ не было, так как она, как и все религиозные организации, по Декрету об отделении церкви от государства 1918 г. и Закону от 8 апреля 1929 г. была лишена права иметь атрибуты юридического лица[917]. Получив лично от И. В. Сталина разрешение открыть банковский счет[918], церковь де-факто стала юридическим лицом.

Первое время видимые через призму официальной пропаганды отношения между государством и церковью базировались только на «материальной» основе. В центральной прессе публиковались новые «отчеты» иерархов перед И. В. Сталиным в том, как церковь помогает фронту, и выражения готовности помогать и далее[919]. Ответы И. В. Сталина иерархам не отличались разнообразием: «Прошу передать православному русскому духовенству и верующим мой привет и благодарность Красной армии за заботу о бронетанковых силах Красной армии» и т. и.[920] За короткое время на танковую колонну имени Дмитрия Донского было собрано более 8 млн рублей[921]. На местах материальную помощь властям оказывали монастыри[922].

Советское руководство не могло не учитывать религиозный подъем в народе. Оно решило больше не чинить препятствий этому подъему. В мае 1943 г. вновь были разрешены ночные пасхальные богослужения[923]. Послабления были даны и на территории, освобожденной от оккупации, где налицо было возрождение религии. Эта ситуация была проблематичной для советской власти[924]. Ответом на нее стало постановление СНК СССР «О порядке открытия церквей на территории, освобожденной от немецкой оккупации» от 1 декабря 1942 г., которое предписывало воздерживаться от огульного закрытия восстановленных при оккупантах церквей[925]. Так, в Курске почти все открытые при оккупации церкви продолжали работать и после освобождения[926].

Тем не менее власть установила жесткие пределы послаблений в сторону церкви. В частности, НКГБ пресекал попытки церкви входить в непосредственные сношения с командованием госпиталей и ранеными под видом шефства. Власти на местах ощущали беспокойство в связи с оживлением религиозных настроений — например, в июне 1943 г. Пензенский обком сообщил в ЦК ВКП(б) о своей озабоченности фактами «настроений за открытие церквей» и проведением религиозных шествий[927].