Советское государство и кочевники. История, политика, население. 1917—1991

Характерно, что до революции сопротивления строительству железных дорог в Средней Азии и Казахстане не отмечалось – даже советские историки не упоминали о таких фактах. Так, казахи массово хлынули на строительство железной дороги Оренбург – Ташкент (сооружена в 1901–1906 гг.). Они составляли не менее 30–40 % общей массы строителей (10–12 тыс. человек). Кроме того, среди строителей были каракалпаки¹⁶⁸. В сооружении железнодорожной линии Самарканд – Ташкент и ответвления на Андижан в 1895–1899 гг. также принимало участие местное население¹⁶⁹. Причина такого явления, очевидно, состояла в отсутствии существенных разногласий между властями Российской империи и «родовыми авторитетами», которые не только не препятствовали строительству железных дорог, но и получали от этого прибыль. При советской власти ситуация изменилась, и баи потеряли доходы от участия в государственных проектах.

Большая проблема в государственно-кочевнических отношениях состояла в недостатке у властей знаний о кочевниках. Такая ситуация наблюдалась и до революции – еще в 1903 г. русский экономист В. Бенкевич прямо говорил об «абсурдности степной статистики», так как казахи скрывали от государства данные о своем имущественном положении и пр.¹⁷⁰

Ученые из Среднеазиатского университета П. Погорельский и В. Батраков, изучавшие кочевников Киргизии уже в советское время – в конце 1920-х гг., – также сделали вывод, что кочевое население «не склонно… давать многих нужнейших сведений, а в определенной части… прямо заинтересовано в скрытии»¹⁷¹.

В.Г. Соколовский писал, что с точки зрения «оседлого» человека для него было удивительным столкнуться с тем, что на вопрос «Где находится казахское население?» уездные чиновники отвечали, делая широкий круг рукой над картой, на которой не был обозначен ни один населенный пункт: «Вот вообще везде»¹⁷². Даже местные чиновники отмечали «недостаточную изученность» Казахстана¹⁷³

, а ученые – например, экономист А.Н. Донич – наличие противоречивых данных о численности кочующих казахов¹⁷⁴. П. Погорельский и В. Батраков говорили о «невероятной трудности изучения» кочевий в Киргизии¹⁷⁵.

Начальник Бурят-Монгольского отдела ОГПУ В.А. Абрамов в 1924 г. сигнализировал вышестоящему руководству, что буряты «в своей массе не изучены», а учет кочевников «весьма труден». В том же году на совещании в Москве представитель АО Коми (Зырян) В.П. Юркин сообщил, что «в условиях кочевья очень трудно учесть все самоедское¹⁷⁶

население и вообще кочевое население». В сведениях, имевшихся у Камчатского губревкома и Охотского статбюро, численность кочевого населения Охотского побережья в 1925 г. отличалась более чем в 2 раза (интересно, что разброс данных об оседлом «туземном» населении был еще существеннее – в 4,4 раза¹⁷⁷, что говорило о сложности учета в этом регионе «нерусского» населения вообще).

Даже в 1930-х гг., после проделанной работы по коллективизации и переводу кочевников на оседлость, отмечалось «почти полное отсутствие… учета количества кочевых и полукочевых бедняцко-середняцких хозяйств и кочевых колхозов»¹⁷⁸. В январе 1936 г. секретарь Совета национальностей ВЦИК А.И. Хацкевич сделал вывод, что «кочующее население не поддается точному учету»¹⁷⁹

.

Полной ясности об абсолютном и относительном числе кочевников, проживавших в СССР в 1920-х гг., нет до сих пор. Еще в советское время Г.Ф. Дахшлейгер на основании архивных данных выявил, что степень оседлости населения в Казахстане была сильно преувеличена¹⁸⁰. В Калмыкии же, наоборот, количество оседлых могло быть больше, чем считалось, так как при сборе статистических данных не имелось четкого определения оседлого, кочевого и полукочевого хозяйства. В результате власти решили, что произошло «искусственное завышение числа полукочевых и кочевых». Например, в Чилгирском сельсовете Центрального улуса Калмыкии из 300 хозяйств только 35 не имели домов. Там были школа, медпункт, колхозный хоздвор. Тем не менее этот сельсовет был отнесен к полукочевым. В Туркмении было выявлено, что в кооперативных организациях «установить твердо, сколько членов-скотоводов, очень трудно, так как все имеют от одного и больше скота, и само правление не знает, кого считать скотоводом и кого – земледельцем»¹⁸¹.

Аналогичным образом отмечались трудности экономического учета и контроля – так, не получалось в достаточной степени изучить товарность кочевой экономики¹⁸². Поэтому власти априори решили, что «кочевые» регионы – «бедные», а «товарность [кочевого] скотоводства… чрезвычайно низка»¹⁸³. Впоследствии отсутствие достоверных знаний о «кочевых» регионах стало одной из причин трагических ошибок, связанных с построением «новой жизни» на этих территориях (наряду с общей поспешностью и непродуманностью действий советской власти в рамках реализации программы перевода кочевников на оседлость и коллективизации).