Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Впрочем, невролог Стивен Ломазов, который написал статью об отношениях Рузвельта и Макинтайра, считает, что врач знал о том, насколько серьезно болен его пациент, и в ряде случаев тайно приглашал специалистов обследовать Рузвельта. Ломазов считает, что Макинтайр добровольно пожертвовал своей репутацией, чтобы защитить Рузвельта, который хотел, чтобы общественность думала об ухудшении его физического состояния не больше, чем о его полиомиелите. В первые годы войны это было возможно; но со временем несколько дней болезни превратились в несколько недель, а недели затем превратились в месяцы.

Двадцатого марта Рузвельт написал Черчиллю: «Старый приступ гриппа, который продолжался и продолжался, оставил меня с периодически повышающейся температурой, и Росс [Макинтайр] решил… что мне необходимо полностью отдохнуть в течение двух или трех недель в подходящем климате. <…> Я не вижу выхода, и я в ярости». Во время посещения Гайд-парка несколькими днями позже Рузвельт все еще был полон ярости и боли. «Я никогда в жизни не делал ничего подобного», – сказал он Дейзи. Непонятно, что он имел в виду под этим замечанием, но его следующая мысль была столь же четкой, как рентгеновский снимок души. «Роберт Льюис Стивенсон на последней стадии туберкулеза», – сказал он в никуда.

Двадцать седьмого марта Рузвельт приехал в Национальный военно-морской медицинский центр, где его обследовал доктор Говард Брюнн, молодой кардиолог с отличной репутацией. В своем отчете об обследовании Брюнн описал президента как «62-летнего мужчину с сильно ухудшающимся здоровьем, крайне высоким кровяным давлением (136/108), классическими признаками давней гипертонии, увеличенным сердцем и застойной сердечной недостаточностью». Последний симптом, который назвал Брюнн (бледное лицо и посинение губ), предполагал, что Рузвельт также может страдать от нарушения оксигенации, вызванного сердечной недостаточностью, которая приводит к стойкой тяжелой анемии. Скорее всего, не Брюнн, а Макинтайр, как главный врач президента, передал Рузвельту результаты обследования. Неизвестно, рассказал ли он президенту обо всех проблемах, но из разговоров Рузвельта с Дейзи ясно, что он знал о своей болезни сердца. Судя по тому, что он не задавал вопросов, Рузвельт знал все, что хотел знать о своем состоянии.

В апреле, во время месячного восстановления сил в поместье Бернарда Баруха в Южной Каролине, Рузвельт мечтал о выздоровлении. За прошедшие годы миллионы американцев почувствовали личную привязанность к президенту. Он был старшим братом, мудрым отцом, который видел страну в годы горькой депрессии, а теперь и во время разрушительной войны. Люди беспокоились о нем как о члене семьи. «Вы сделали много прекрасных вещей для нашей страны, – написала ему одна женщина из Бруклина. – Уединитесь у себя… дома. Отдыхайте и наслаждайтесь плодами своих трудов». Письмо от человека из Сан-Диего было в том же духе: «Я не верю в то, что надо пахать как лошадь до самой смерти, поэтому не пытайтесь нести весь мир на своих плечах». Но миллионы американцев не могли представить себе жизнь без Рузвельта. «Пожалуйста, президент Рузвельт, – написала одна женщина, – не оставляйте нас в этом мире проблем и горя. В глубине души я верю, что Бог отправил Вас в этот мир, чтобы Вы были нашей путеводной звездой».

Когда Дейзи увидела Рузвельта в середине мая, оздоровительный эффект от визита в Южную Каролину улетучился. Он выглядел «встревоженным и усталым». Но в конце весны и летом 1944 года война как раз достигла апофеоза. Тысячи девятнадцатилетних и двадцатилетних парней умирали за свою страну. Как командующий, Рузвельт считал себя обязанным подавать пример – молодым парням, их родителям, стране, миру – независимо от того, чем рискует лично он. Первую часть лета он провел в Вашингтоне, разбираясь с недовольными союзниками и готовясь к выборам 1944 года. В числе первых главным был Шарль де Голль, который злился на Рузвельта за отказ признать его притязания на пост лидера французского государства. Уинстон Черчилль был недоволен решением президента ограничить послевоенные обязанности США в Европе, взяв на себя ответственность лишь за Нидерланды и северо-запад Германии. Вопрос с Польшей также стоял ребром, и Гарриман с Кеннаном были обеспокоены тем, что Рузвельт планирует уступить страну Сталину.