Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

У польского вопроса не было такого простого решения. Претендентов на польское государство было два. Одним из них были лондонские поляки, лидеры довоенного правительства, которые бежали в Великобританию после падения Польши и стали польским правительством в изгнании. Другими претендентами на престол были люблинские поляки[263]. Сталин намеревался передвинуть послевоенные границы СССР на запад, чтобы обеспечить буфер против будущего нападения Германии, и люблинские поляки были его любимым инструментом влияния. Они выполнят требования России на границе и будут заботиться о других ее интересах в Польше. Уинстон Черчилль, самый влиятельный голос Запада в польском вопросе, прибыл на Толстовскую конференцию в надежде сделать невозможное и предложить решение, которое удовлетворило бы и лондонских поляков, и люблинских, и, самое главное, Сталина. Рузвельт ясно дал понять, что американские войска после войны отправятся домой как можно скорее, а когда американцы уйдут, то между «белыми снегами Москвы и Белыми Скалами Дувра[264]» не останется ничего, кроме горстки маленьких разоренных европейских стран и Франции с ее обескровленной армией и сильной коммунистической партией.

В сложившихся обстоятельствах, заключил Черчилль, лучше подружиться с медведем, чем бросать ему вызов. Двенадцатого октября Иден сообщил Министерству иностранных дел, что «мы с премьер-министром [пытались] убедить маршала Сталина, насколько важно в интересах англо-советских отношений урегулировать польский вопрос прямо сейчас. <…> Поляки из Лондона и Люблина должны договориться о создании нового межпартийного польского правительства. Если они откажутся или не смогут прийти к соглашению, британское и советское правительства, два великих союзника, вынуждены будут сами прийти к разумному урегулированию».

На следующий день, 13 октября, лидер лондонских поляков Станислав Миколайчик, его министр иностранных дел Тадеуш Ромер и председатель Национального совета Польши профессор Станислав Грабский прибыли в Москву для переговоров. Как и Сталин, Миколайчик был крестьянином по происхождению и политиком по профессии. Еще он был реалистом. Он прибыл в Кремль, ожидая, что Сталин потребует от него переговоров с люблинскими поляками, но не ожидал еще одного требования от советского лидера. «Если вы хотите иметь добрые отношения с советским правительством, – сказал он Миколайчику, – вы можете сделать это, только признав линию Керзона». История этой линии восходит к неудачной попытке революционной России в 1920 году распространить марксистскую доктрину в Польше. С помощью французов поляки отбили атаку, и на конференции 1921 года им была отдана большая часть Восточной Польши: 135 тысяч квадратных километров.

Основным вкладом лорда Керзона, британского министра иностранных дел, давшего название этой линии, было предложение называть новую советско-польскую границу 1920 года «линией перемирия», а не границей. Осенью 1939 года Германия захватила Польшу, и линия Керзона стала демаркационной полосой между оккупированным немцами западом страны и оккупированным Советским Союзом востоком до начала операции «Барбаросса». Когда 9 октября 1944 года началась «Толстовская конференция», Красная армия была на пике мощи и Сталин был полон решимости вернуть себе большую часть Восточной Польши, переданную Советскому Союзу в соответствии с германо-советским пактом о ненападении 1939 года. В этом вопросе его поддержал Черчилль, которому не давало покоя все это пустое пространство между Белыми скалами Дувра и белыми снегами Москвы.

Если во время конференции речь заходила о границах, Черчилль не стеснялся в выражениях. Он сказал Миколайчику: «Я не думаю, что в интересах польского правительства было бы отстраниться от правительства Великобритании». Жертвы, принесенные Британией в «этой войне… дали нам право просить поляков о великом жесте во имя мира в Европе». Возможно, решив, что это прозвучало слишком резко, Черчилль отступил на полшага и предложил компромисс: отложить вопрос о границах Польши до послевоенной конференции. В протоколе отмечается, что присутствовавший на встрече Сталин сказал, что «советское правительство не может принять предложение премьер-министра Черчилля». Ошеломленный премьер «разочарованно и беспомощно развел руками».