Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Первая прошла в Гайд-парке. Теперь стало ясно, что создание атомной бомбы возможно, и что она будет обладать беспрецедентной мощностью. На тот момент считалось, что взрыв одной бомбы в три раза превышал огневую мощь 2600 самолетов. Во время встречи в Гайд-парке Рузвельт и Черчилль договорились, что бомба останется англо-американской тайной и с учетом ситуации в Европе первая бомба будет взорвана в Японии.

Спустя четыре дня Рузвельт едва не передумал. Вэнивар Буш и лорд Черуэлл сыграли разные роли в создании бомбы, но оба критиковали тогдашнюю политику секретности. Выслушав их возражения, Рузвельт, казалось, был готов использовать угрозу атомной бомбардировки для того, чтобы усадить японцев за стол переговоров.

Вторую встречу Черчилль провел со Сталиным. Изначально предполагалось, что переговоры будут трехсторонними, но, сославшись на приближавшиеся выборы, Рузвельт отказался, чем обидел и разозлил Черчилля. «Со стороны президента глупо думать, что он единственный человек, который способен управлять Сталиным, – сказал Черчилль Морану. – Красная армия не будет стоять на месте, ожидая результатов выборов. Я еду в Москву». Затем в дело вмешалась болезнь. Как и его западным коллегам, Сталину было за шестьдесят, и он страдал от старческих недугов. Беседуя с Гарриманом и британским послом Кларком Керром, он сказал, что никогда не «чувствовал себя хорошо» нигде, кроме Москвы, что поездки на фронт, которые были довольно редкими, утомили его и что после Тегеранской конференции ему потребовалось две недели на восстановление.

Восемь дней спустя полусонный Черчилль, лежа в холодном салоне британского бомбардировщика, спросил своего министра иностранных дел о снотворном.

– Какое у тебя?

– Я всегда беру красное, – ответил слабый Энтони Иден. – Мне кажется, оно отлично помогает, если хочешь поспать в пути.

– Я взял два, – сказал Черчилль. – У меня тяжелый случай.

Премьер-министр прибыл в Москву на Толстовскую конференцию[262] с двумя целями: 1) договориться со Сталиным о Балканах; 2) решить польский вопрос, который сейчас стоял настолько остро, что угрожал стабильности союза. Черчилль начал с простой задачи. Он сказал Сталину, что Великобритания проявляет особый интерес к двум странам на Балканах: Греции и Румынии. По его словам, насчет последней Великобритания «не беспокоилась». Условия, которые Советы предлагали Румынии, были разумными и свидетельствовали о политической прозорливости Москвы.

С Грецией было иначе. «Британия должна быть ведущей средиземноморской державой», – сказал Черчилль, ожидая, что маршал Сталин позволит ему первым заговорить о Греции. Сталин не возражал, и Черчилль продолжил. Поскольку американцев «такое соглашение может шокировать», он сказал, что следует избегать использования термина «сферы влияния» или чего-то подобного. То, что произошло потом, по словам официального биографа Черчилля Мартина Гилберта, «установило политический баланс сил в Восточной Европе и на Балканах на несколько поколений вперед». Премьер-министр полез в карман и достал то, что он позже назвал «пустым документом»: список балканских государств и степени влияния, которое Великобритания и Советский Союз будут оказывать на каждое из них. «Что касается Великобритании и России, – сказал он, – то я предлагаю вам 90 % господства в Румынии в обмен на 90 % в Греции для Великобритании, а в Югославии – по 50 %». Ожидая, пока переводчик переведет это на русский язык, Черчилль взял лист бумаги, нарисовал проценты, а затем протянул рисунок Сталину через стол. Последовала небольшая пауза, затем Сталин нацарапал одобрительную галочку на рисунке и толкнул его обратно через стол. Последовала еще одна пауза, которая несколько затянулась.

Наконец Черчилль прервал молчание вопросом:

– Разве не будет выглядеть циничным то, как беззаботно мы обошлись с этими судьбоносными для миллионов людей вопросами? Сожжем бумагу.

– Нет, – сказал Сталин. – Сохраните ее.