Спасая Сталина. Война, сделавшая возможным немыслимый ранее союз

Президент выздоравливал после продолжительной болезни, которую его врач считал гриппом, хотя температура под сорок у взрослого необычна для гриппа и опасна. Тем не менее время было военное; тысячи молодых американцев умирали на полях сражений по всему миру. Президент Соединенных Штатов был обязан публично почтить их память. Автомобиль Рузвельта остановился перед Могилой Неизвестного Солдата, где лежали погибшие в Первую мировую. Это была 25-я годовщина заключения мира, который, как ожидалось, положит конец всем войнам. Вперед выступил солдат с венком из хризантем. Армейский оркестр заиграл «Знамя, усыпанное звездами», и вице-адмирал Уилсон Браун, военно-морской советник президента, возложил венок на могилу. Послышался мрачный рокот барабанов, а затем холодный ноябрьский воздух наполнился одиноким звуком горна.

На следующий день Рузвельт, начальник его личного штаба адмирал Уильям Лихи, Гопкинс, адмирал Кинг и генерал Маршалл поднялись на борт линкора «Айова» водоизмещением 50 тысяч тонн в Хэмптон-Роудс, штат Вирджиния. День был идеален для путешествия: небо чистое, ветер утих. Но старый моряк считал, что выходить в море в пятницу не к добру, и президент не был склонен бросать вызов суеверию. «Айова» простояла на якоре до полуночи 13 ноября, а затем подняла якорь и исчезла в ночи. Два дня спустя инцидент доказал, что с судами, которые выходят в море по воскресеньям, тоже случаются несчастья. В тот день Рузвельт и Гопкинс с палубы наблюдали за учебными стрельбами, когда внезапно громкоговоритель «Айовы» ожил: «Противоторпедная оборона! Это не учебная тревога!»

Офицер на мостике двумя палубами выше Рузвельта и Гопкинса перегнулся через перила и закричал: «Боевая тревога! Боевая тревога!» Перекрикивая моряков и громкоговоритель, Гопкинс спросил президента, не хочет ли он, чтобы его доставили в его каюту. «Нет», – ответил Рузвельт и сказал отвезти его к правому борту, откуда открывался лучший обзор. На «Айове» было 157 орудий, и к тому времени, когда президент оказался на позиции, все они были нацелены на серебристый объект, с дельфиньей грацией несшийся через бурное море в сторону линкора. «До цели 550 метров!» – крикнул голос. Последовал яростный залп, торпеда отклонилась от курса, не попав в цель, и взорвалась. Корпус «Айовы» несколько мгновений раскачивался, а затем стабилизировался.

Единственный реальный ущерб в тот день был нанесен репутации эскадренного миноносца «Уильям Д. Портер», который по ошибке выпустил боевую торпеду по президенту Соединенных Штатов и начальникам штабов, а также по линкору стоимостью 100 миллионов долларов. В ярости адмирал Кинг приказал немедленно арестовать капитана и команду «Портера», что произошло впервые в истории военно-морского флота. После расследования на Бермудских островах нескольких членов команды списали на берег, а ответственного за инцидент торпедиста приговорили к каторжным работам. Позже Рузвельт попросил помиловать моряка.

Оставшиеся шесть с лишним тысяч километров пути от Хэмптон-Роудс до Орана были спокойными в плане происшествий, но бурными в политическом смысле. Генерал Дин телеграфировал из Москвы, что «русские хотят выиграть войну в ближайшее время и думают, что могут это сделать». А от Молотова через Гарримана пришло сообщение, что немцы отправляют часть танковых дивизий обратно на Восточный фронт, так как в Италии боевые действия почти не ведутся. После первой телеграммы президент размышлял об «Оверлорде» и о том, кто возглавит командование операцией. В вооруженных силах было много компетентных офицеров, людей с крепкими нервами и длинным послужным списком, понимавших все нюансы высадки на берег под вражеским огнем. Были и другие, которые отлично знали личный состав и видели, кто из их товарищей-офицеров способен вести людей в бой, а кому больше подходит штабная работа в Вашингтоне. Однако, по общему мнению, Джордж Маршалл был единственным офицером, который обладал всеми нужными качествами. Даже коллеги, которые выступали против его назначения командующим операцией – например, адмирал Кинг, – выступали против него по той же причине, по которой Рузвельт не решался назначить Маршалла. Война состояла из миллиона различных нюансов, и одним из немногих мест, где все части складывались в целостную картину, был мозг Джорджа Маршалла. Он мог одинаково свободно говорить о Новогвинейской кампании Макартура и о плацдарме в Салерно. Стоик по натуре, Маршалл держал мысли по поводу командования «Оверлордом» при себе. Однажды он молча сидел за столом, пока Кинг уговаривал Рузвельта оставить Маршалла в Вашингтоне.