Сталин против Гитлера: поэт против художника

Алкоголь способствовал высвобождению его гомосексуальных чувств. Бывший посол Соединенных Штатов в Москве в тридцатые годы Уильям Буллит сообщает: «Сталин одно время проявлял ко мне удивительную нежность, чуть ли не любовь. Однажды, когда он слегка перебрал, он обнял меня и поцеловал в губы – Боже, какое отвращение я при этом испытал!»

Если, как утверждают некоторые ученые-невропатологи, Сталин страдал паранойей, то известно, что паранойя развивается из-за постоянно подавляемой гомосексуальности. В таком случае Сталин был гомосексуалистом, подавляющим свои чувства.

Проблемы в семье у него, разумеется, были. В первую очередь – из-за первенца, Якова, которого Сталин вызвал в Москву, когда тому было уже 17 лет. Возраст сложный, да и отца-то молодой человек увидел едва ли не первый раз. Говоря проще, друг другом отец и сын остались недовольны. Один был слишком закрыт и сух для того, чтобы испытывать к нему сыновние чувства, другой всем своим видом и поведением не подходил на роль сына вождя мирового пролетариата, был слишком обыкновенным человеком. Он и невесту себе отыскал самую что ни есть обыкновенную, не из «своих». Отцу мысль о раннем браке сына, да еще на неподходящей, на его взгляд, женщине, была глубоко противна, что он и не преминул высказать Якову. И вот – готов конфликт. А тут еще Надежда, стараясь скомпенсировать грубость и холодность мужа, оказывает пасынку покровительство, пытается заступиться за него перед отцом. Это и вовсе выводит Сталина из себя. Обстановка в семье накалилась настолько, что Яков решил покончить с собой.

Тут необходимо сделать маленькое отступление. Дело в том, что это для нас с вами сегодня такая ситуация выглядит дико и непонятно: как это, из-за семейных или любовных неурядиц, причем не то чтобы совсем уж неразрешимых, лишить себя жизни?! А тогда время было другое, и отношение к жизни – чужой или собственной – тоже. Как пишет Светлана Аллилуева: «В те времена часто стрелялись.» Именно поэтому у меня не вызывает никаких сомнений, скажем, самоубийство Маяковского или, например, Серго Орджоникидзе. Не было никаких происков КГБ и заказного убийства поэта: он действительно застрелился. Не было тайной казни ненавидимого Берией соратника. Он тоже пустил себе пулю в лоб самостоятельно. Просто потому, что этот выход из проблемной ситуации считался тогда более чем приемлемым.

И это – не только в России. Речь идет обо всем цивилизованном мире, о состоянии культуры, о душевном состоянии, свойственном людям того времени. Они верили, что своим самоубийством могут кому-то что-то доказать, пытались поэтизировать и даже эстетизировать этот процесс. Обратите внимание, скажем, на следующую главу – как часто стрелялись женщины Гитлера. Это сейчас принято оправдывать их, говоря о пагубном воздействии личности тирана, а на деле они просто следовали сложившейся модели поведения. Иными словами, если цитировать Достоевского, «человек способен решиться на самоубийство и в здравом рассудке – от каких-нибудь неудач, просто с отчаяния, а в наше время и от прямолинейности взгляда на жизнь. Тут реализм причиной, а не сумасшествие». Именно в пресловутом «реализме» все и дело, в том, что вместе с властью над умами христианской церкви исчезло сдерживающее потенциальных самоубийц понятие греховности такого ухода из жизни. А при том, что личное оружие было в ту пору не просто не редкостью, а скорее правилом, ничто не мешало желающему свести счеты с жизнью и с окружающими приставить дуло к виску и спустить курок. Первая половина XX века была поистине эпохой показных самоубийств.

Сталин с дочерью Светланой

Поэтому ничего исключительного в действиях Якова Джугашвили нет. Устал от ссор с отцом, от непонимания своего места в семье и в жизни – и пальнул себе в голову из пистолета. Причем то ли рука дрогнула в последнюю минуту, то ли и задумывалось все это именно как «демонстрация», но пуля прошла по касательной и не причинила ему особого вреда. Наверное, какой другой родитель и проникся бы сочувствием к несчастному отпрыску, но только не Сталин. Напротив, он, усмотрев в происшедшем попытку надавить на него, рассердился на сына и выгнал его из дома. В письме, отправленном Надежде, что называется, по горячим следам, он пишет: «Передай Яше от меня, что он поступил, как хулиган[87] и шантажист, с которым у меня нет и не может быть больше ничего общего. Пусть живет, где хочет и с кем хочет»[88]. И с этого момента в жизни старшего сына он участия не принимал. Как вспоминает Феликс Чуев, когда Яков сообщил отцу, что собирается пойти на фронт, тот ответил ему только: «Иди, воюй». А когда немцы попытались разыграть карту с обменом лейтенанта Джугашвили на фельдмаршала Паулюса, прозвучала легендарная фраза – «Я солдата на маршала не меняю». Впрочем, все это было много позже[89].

Версия