«Столица» против «Вандеи». Компрадорская «элита» и самозваные «левые» против Белоруссии (без илл.)

Не надо осуждать «марксистку» за то, что прогибается под господствующую истерию, за то, что уподобляется рэперам, блогерам и хипстерам, — человек слаб, к тому же у меня есть подозрение, что Л. Михеевой очень хочется признания и власти: «Чего хочет женщина? — пишет она в статье на украинском левом ресурсе “Лива”. — Права голоса, справедливой организации ее труда, признания, власти, секса, творчества — хотя бы этого, но и много другого»[134]. А чего «другого», не пишет. Остается только догадываться…

«Дар» радикализма

Человек, впервые обращенный в социaлизм, внaчaле ведет себя, кaк помешaнный; он не понимaет, кaк другие не видят столь простой истины, и думaет, что сможет зa неделю обрaтить в свою веру весь мир. Но вскоре он узнaет, кaк труднa зaдaчa…

Эптон Синклер

Однажды, вмешавшись в полемику на фейсбук-странице Лидии Михеевой, я получил от «Прасвета» приглашение на интервью. Сейчас, по прошествии года, я понимаю: наполнять сайт редакторам абсолютно нечем, поэтому они и пошли на такой отчаянный риск: выпустили интервью, в котором я, насколько это было возможно, разоблачал сервилизм и продажность белорусской политической и интеллигентской, прежде всего, писательской, среды, ее геттоизированность, замкнутость на внутреннем белорусском контексте и равнодушие по отношению к происходящим в мире процессам.

Интервью появилось на сайте неотредактированное, стилистически необработанное, с теми свойственными устной речи инверсиями, которые писатели обыкновенно используют для создания образа простака-говорящего, без исправления нескольких фактологических неточностей, не очищенное от лишней экспрессивной и «площадной» лексики, — во время беседы с Михеевой по неосторожности я позволял себе довольно хлесткие выражения, кто же мог знать, что Михеева не пришлет текст перед публикацией мне на вычитку, пренебрегая как минимум репутацией профессионала. Другие сделанные ею интервью сложно упрекнуть в дилетантизме, поэтому я усматриваю в поступке Михеевой, тем более зная теперь о ее уникальном даре приспосабливаться к любым обстоятельствам, определенную подстраховку: дескать, пропустим в журнал радикальность, но пусть наш герой, на всякий случай, выглядит этаким гунном, «бешеным» — что, мол, с такого возьмешь?!

Свои вопросы и реплики «марксистка» отредактировала так, чтобы ни у кого не возникло сомнений: Михеева — мыслящий тонко, ясно излагающий мысли интеллектуал! «Вот, например, мой любимый его роман “Дар”, — делилась своими читательскими увлечениями отредактированная Л. Михеева во время беседы. — Главный герой “Дара” пишет книгу о Чернышевском и выводит Чернышевского простофилей, дурачиной, делает это блестяще, с иронией. Я понимаю, зачем это сделал Набоков. Чернышевский — это фигура, которую обожествляли революционеры, именно из него постепенно выросла советская литература, которую так ненавидел Набоков. Роман “Что делать?” был одним из самых влиятельных литературных произведений начала века, к которому все отсылали, которым зачитывалась молодежь. У Набокова выходит, что Чернышевский был тупица, одержимый, почти юродивый, жена у него была чуть ли не проститутка. Да сам роман “Что делать?” он блестяще высмеивает, показывая, насколько это бездарно. “Дар” — прекраснейшее произведение, и любя его, я не могу не отдавать себе отчет в том, что вся эта набоковщина связана со стилистической критикой “деталей”. Вы, люди, живете недостаточно изысканно. У вас плоские мысли. У вас недостаточно тонкие переживания… В этом столько презрения к “низшим”, менее аристократичным людишкам…»[135]. Как гладко звучит, не правда ли?

«Дар» — подлый набоковский пасквиль на великого человека, но в тот день на процитированный монолог Михеевой я ничего не ответил, не хотелось в первый же день знакомства ссориться, как мне казалось тогда, с вероятной союзницей, пусть, может быть, в чем-то и ошибающейся. Напрасно. Теперь понимаю: Михеева так обожает «Дар» именно потому, что в нем смешан с дерьмом Чернышевский.