Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Пока дитё видели только самые близкие, ребёнка не стоило лет до трёх показывать чужим. Князь переживал за него всякую минуту. Особенно страшно стало, когда на шейке у маленького Иоанна вдруг вскочил какой-то чирей. Пока гнойничок не прорвало, Василий изводил Елену своими требованиями писать ему, как дела у мальчика, чаще советоваться с опытными боярынями и княгинями, следить за сыном получше. Снова заказывались богатые молебны за здравие княжича. Княгиня, понимая, что гибели ребёнка Василий ей не простит, не могла найти себе места. Её саму давно мучили сильные головные боли и больное ухо, не дававшее заснуть ни на минуту.

Шли месяцы, князь снова и снова наведывался в ложницу к жене, уговаривая родить ещё одного наследника. Василия пугало любое недомогание единственного сына, он очень боялся, что с ребёнком может что-то случиться, а потому надеялся на рождение второго.

Княгиня снова мучилась ухом, видно, застудила где-то, и теперь не находила себе места от дёргающей боли. Что только не делали с ней, ничего не помогало! Наконец в ухо покапали какой-то жидкостью, принесённой Захарихой, и боль ненадолго утихла. Она сидела, поглаживая по светлым волосам свою хозяйку, как раньше. Теперь вокруг Елены всегда множество народа, мамки-няньки всё княжича стерегут, чтоб чего не случилось. Князь о нём уж так печётся, всякий час готов спрашивать, здоров ли, весел ли. О самой жене заботится меньше, чем о сыне. Всё верно, жена уже вторая, а сын единственный. Василий поверил в свою мужскую силу и теперь ждал ещё одного ребёнка.

И только две женщины знали княжескую тайну...

Захариха гладила и гладила голову своей любимицы, её ласковые движения успокаивали боль и телесную, и душевную. Елена тихонько зашептала:

   — Боюсь я... как в глаза ему гляну, так и пугаюсь... А ну как догадается?

Мамка ласково попеняла:

   — Чего бояться-то? Смотри, как мы всё ловко сделали, на кого твой сын похож? На князя Василия, в чём сомневаться?

Елена кивнула, княжич и впрямь казал черты Василия.

Но князь хотел ещё одного, каждую ночь уговаривал. Захариха вздохнула:

   — Людей вокруг тебя больно много, это не год назад, тогда воли было больше. Ну ладно, что-нибудь придумаем.

Но через какое-то время Елена вдруг, светясь глазами, шёпотом сообщила мамке, что... тяжела!

   — Как? — опешила та. — Сама? Без?..

   — Ага! — кивнула княгиня.

Захариха засомневалась:

   — Да ты не путаешь ли?

   — Нет, уже и мутить начало. Я всё боялась говорить, чтоб не сглазить ненароком.

   — Так ты, может, и в прошлый раз сама?.. — растерянно прошептала мамка.

   — Может... а может, и нет.

   — Да, и так бывает. Иной бабе стоит один раз разродиться, потом не остановишь, дитё за дитём пойдут. Дай Бог! Дай Бог! А князю сказала ли?

   — Пока нет, — покраснела Елена.

   — Скажи. Уж очень он дитё ждёт. И сомневаться перестанет, с тобой рядом всё эта лиходейка Аграфена, глаз не сводит. Подтвердит, что ты с её братцем и минутки одна не оставалась.

Князь Василий новости очень обрадовался, и родившемуся дитю тоже. Теперь перестали болтать и те, кто тайно языки чесал, что не Василий отец Иоанна. Князь не узнал, что второй сын оказался убогим, не слышал и не говорил, был мало к чему пригоден.

Сколь ни умён Михаил Глинский, а свою племянницу проглядел... Он сидел, обхватив голову руками, и тяжело раздумывал. Когда племянница глянулась великому князю, радовался, хотя тот был много старше Елены. Литовки не такие послушные и молчаливые, как московские девицы, но если уж приехали на Русь, то жить пришлось по московским законам, и Елена особой вольности не видела. Но говорила кровь — глаз перед старшими не опускала, норовила всё по-своему сделать. Пока просто заставляла мужа бороду брить да помадиться, рынд переодевала в новые кафтаны и мужнино злато на всякие прихоти тратила, было неплохо. Влюблённый Василий меньше о делах думал, чем об угождении юной супруге. Родственники Глинских все из дыр повылезали, себе куска пожирней потребовали. Получили, что просили, недаром же родственники...

Но когда племянница сыновей родила да с Иваном Телепнёвым загуляла почти в открытую, не страшась ни мужа, ни молвы, Михаил Глинский понял, что пора или племянницу в чувство приводить, или что с её мужем делать...

Разговора с Еленой не получилось, та кричала, что это благодаря ей дядя вообще не в тюрьме, что не смеет осуждать её за Телепнёва, потому как терпеть старого мужа ежедневно тяжело!

   — Чего ты хочешь, сама править?

Спросил скорее просто так, чтобы осадить зарвавшуюся княгиню. Пусть поймёт, что без мужа она никто.

И вдруг услышал:

   — А хотя бы и так!

   — Что?! — изумлённо вскинул на неё глаза князь Михаил. Что она себе мнит? Ничтожество, которое и во дворец-то попало лишь благодаря мужу, точит на него зуб?

И вдруг замер от неожиданной мысли: а почему бы и нет? Никто Елене править после Василия не даст, это Московия, а не Литва, значит, над маленьким Иваном кто-то останется опекуном? А так как есть сейчас, великий князь долго не вытерпит, рано или поздно глаза раскроются, жену в монастырь отправит, а с ней и родственников, что блудливую красавицу вырастили...